Тризна - Александр Мелихов

В общем, было все очень просто, было все очень мило, словно он в гостях у старого друга, у Бахыта или у Мохова. Правда, переходить к постели было немножко странновато, как будто он бы вдруг вздумал целоваться с Бахытом – у Олега и «познавать» ее получалось только сзади, иначе ему не удавалось отвлечься, что это Галка, дочь полка…

Но вид открывался, надо сказать, роскошный, Баху не угнаться. Правда, она отвлекала его еще и тем, что сразу же начинала, задыхаясь, лепетать что-то вроде «милый, хороший, любимый»… Это было и пошловато, и слишком пышно для того, чем они занимались. Да и сам он уже не стоил таких слов со своим неустранимым животиком, складочками на боках – талия с напуском, как они шутили когда-то, ему теперь и в ванной-то неловко раздеваться.

В итоге, однако, побывать у Галки в гостях все равно получалось даже приятнее, чем у Бахыта. И он снова пропустил первые просверки: «А почему ты мне вчера не позвонил?» – «Да так как-то…» – Бахыт никогда таких вопросов не задавал. «Так что, ты ушел и сразу про меня забыл?» Ну, в общем, да, но он бы так и Бахыту не ответил, просто остолбенел бы: Бах что, рехнулся?..

«Почему забыл, просто не было повода…» – «А Светочке ты тоже звонишь только по важным поводам?»

Вот тебе и старый друг.

«А почему ты, когда уходил, меня не поцеловал?», «А почему ты никогда не даришь мне цветы?» – ладно, купил, подарил (цветы ему уже давно напоминали исключительно о похоронах). «Признайся, не хотел же покупать?» Разумеется, не хотел, как можно этого хотеть! «Ну, почему не хотел – раз тебе этого хочется…» – «А самому тебе не хочется?»

В общем, весь комплект. Видно, женщина остается женщиной, сколько бы ни прикидывалась другом.

Как всегда, когда им были недовольны, ему хотелось сразу и подлизаться, и скрыться с глаз. Однако любого мужика он, конечно, довольно быстро бы послал, но Галка была, во‐первых, женщина, а во‐вторых – во‐вторых, она была Галка, дочь полка и верный друг, – не забыть, как она его, полузамерзшего, взволакивала на крыльцо, оттирала ему руки и ноги на кухонной плите. А они всей бригадой, возможно, и правда ее кинули – сами переженились, а ее отдали на съедение Обломову. Но все-таки – что у нее было с Обломовым? Она говорит: изнасиловал. Но не мог же академик изнасиловать ее прямо в кабинете, когда под дверью сидит секретарша? И куда-нибудь в лес ее он, слепой, тоже не мог вывезти – его самого всегда кто-то возил. Да и зачем ему было кого-то насиловать, когда ему стоило поманить пальцем. Если уж он перед смертью при живой жене решился ввести в семейство аспирантку с младенцем. Но Галка отчего-то же сделалась такой мнительной, раньше ведь она такой не была!..

И в этот последний вечер от мучительной жалости к ней он начал целовать ее еще в прихожей. Она с готовностью отвечала, но, оторвавшись от ее губ и груди, он уже с досадой (да сколько же можно?..) увидел на ее немолодом личике изрядно поднадоевшее выражение обиженной болонки.

– Опять что-то не так?

– Я вижу, что ты меня хочешь…

– Это что, плохо?

– Нет, мне это очень приятно. Но позавчера ты ушел и не позвонил.

– Извини, забыл. Статью обдумывал о физиологических основах науки. Я и так по три раза в день вздрагиваю: кажется, позвонить тебе забыл!

– А если бы ты меня любил, тебе бы и вздрагивать не пришлось, ты бы все время обо мне помнил. А ты про меня вспоминаешь, только когда тебе дырка нужна. Ты такой же мужик, как все. Я после Обломова вообще на мужчин не могла смотреть, и только ты мне казался другим. Все время повторяла себе: нет, Олежка не такой! А ты оказался такой же.

Чтобы не ответить резкостью, он снял куртку, переобулся в тапочки, отнес принесенный харч на кухню, распихал в холодильник, сел за стол, дождался, когда она сядет напротив, и только тогда спросил, стараясь, чтобы в голосе прозвучал максимум сочувствия и минимум любопытства:

– Что у тебя все-таки было с Обломовым? Что он прямо взял и…

– У вас, у мужиков, считается, что изнасиловал – это только когда «прямо». Вот за что Америке действительно спасибо нужно сказать – она открыла женщинам глаза на наши права. Я в фейсбуке переписываюсь с целой кучей женщин, их всех когда-то кто-то насиловал, а они этого даже не понимали.

Она заговорила как по-писаному, вызывающе глядя ему в глаза, явно готовая дать отпор.

– А в школе чем для тебя была Америка? – спросил Олег, чтобы только увести от взрывоопасной темы.

– Что на политинформации внушали, тем и была – империалисты, угнетатели. Хиросима и Нагасаки. Куклуксклановцы. Я из-за этого очень негров любила, всегда делала им приветливое лицо. А за индейцев и сейчас переживаю. А еще мой отец работал электриком в военном училище, и я знала, что наших ребят в Афганистане убивают американским оружием. Я даже на школьном вечере читала стихи: для чего построен Белый дом, сколько горя причиняет он. Я вообще такая была дура доверчивая! Мечтала встретить какого-то рыцаря и служить ему оруженосцем… А почему не самой быть рыцарем? Наша группа так и называется «Я для себя».

– А я тоже мечтал быть оруженосцем. И был счастлив, пока служил Обломову. А Боярский говорил, что если бы в институте ему сказали: ты будешь как Эйнштейн, но не выше, он бы отказался. Вот теперь и болтается в Америке между небом и землей на парашюте. Кстати, он рассказывал, что у них там на конференции по аэродинамике из четырех дней один посвятили харассменту. Это у них теперь такой марксизм-ленинизм – во все дырки надо совать.

– Вот и хорошо. Вас еще до-олго надо перевоспитывать.

– Начни прямо сейчас. Скажи мне, пожалуйста, как у вас это с Обломовым получилось? Он что, прямо накинулся?

Олег старался смотреть на нее с самым невинным видом, словно в его вопросе не было ровно ничего пикантного.

– Ну, нет, конечно. Ты, наверно, тоже замечал, что он терпеть не мог, когда подчеркивали его слепоту. У него во дворе он ветки не разрешал остричь – сам в нужный момент пригибал голову. Никогда никого не просил перевести через улицу, только всегда носил при себе паспорт. Чтобы, если что, могли его опознать. И в тот день приехал с синяком на скуле – опаздывал на лекцию и где-то решил срезать. У меня прямо слезы выступили. Я говорю: неужели вас кто-то из домашних не мог проводить?.. Но он про это и слышать не желал – я сам не хотел вставать, все надеялся, что сон продлится, я же во сне вижу. И тут уж у меня слезы хлынули, как из ведра, я не выдержала и осторожно так погладила его по синяку. А он тут же меня облапил, он же такой был здоровенный…

– Но ты сопротивлялась как-то?

– Я от ужаса и пискнуть не смела. Да там еще и секретарша сидела под дверью.

– Он что, и дверь не запер?

– Нет, он всегда запирал, когда мы работали. Дома не запирал, а на работе запирал. Он же там был небожитель. А небожителя не должны заставать врасплох. Или не знаю. Но он запирался не только со мной, с мужчинами тоже.