Лейла, снег и Людмила - Кафа аль-Зооби

Андрей согласился с ней и безболезненно отказался от той картины, которую рисовало прежде его воображение: жених и невеста, целующиеся на берегу Невы со стороны Васильевского острова, разбивающие бутылку шампанского за счастливую жизнь. Эти двое стояли неподалеку от воды, окруженные величественной и прекрасной панорамой города. Напротив высилась Петропавловская крепость с длинной позолоченной башней, стрелой уходившей в небо, справа – Зимний дворец во всем своем великолепии. Их окружали широкие мосты, вода в реке сияла от солнечных лучей, вокруг – пышная зелень, птицы парили в голубом небе, глядя на них, они – жених и невеста, – обнимались, стоя в самом центре волшебного зрелища.

От этой картины веяло тихим очарованием, но она немедленно потеряла свою романтичность, когда Настя отвергла ее с угрюмым выражением лица:

– Андрюша, прошу тебя, не рассказывай мне о прогулках по городу и возложении цветов к могилам. Мне это внушает отвращение. А птицы, дорогой, не будут петь и парить вокруг нас, потому что они улетели. Ты не видишь, что на улице идет снег? Сейчас зима.

В глубине души Андрей знал, что не любит Настю. Это было не более чем увлечение. Но на протяжении нескольких месяцев он верил, что брак с ней стал его настоящим богатством. Его прельстил ее образ жизни, рядом с ней все казалось легко. И даже семья, в прошлом представлявшаяся ему чем-то пугающим, особенно если недоставало любовной страсти, оказалась вполне терпимой: Настя предложила остаться каждому в своем городе, исключив всякую необходимость идти на уступки и жертвы.

Иногда она приезжала к Андрею в Москву, а иногда он ездил к ней в Питер. И каждый раз, когда он переступал порог ее хрущевской квартиры, у него возникало одно и то же ощущение: будто он вступил в прошлое. В этой квартире Настя сохранила все так, как было в советские времена: не покупала ни одной новой вещи для дома и даже не переставляла мебель.

– Андрюша, я обещала себе ничего не менять в ней. Ты понимаешь меня? Я ненавижу эту квартиру и не хочу тратить ни копейки на ее ремонт или обновление. Я хочу оставить ее совсем и никогда в нее не возвращаться.

Настя повторяла это часто, и хотя он разделял ее мнение, что квартира тесная до удушья, в то же время испытывал к ней какую-то симпатию, необъяснимую привязанность ко всему, что здесь осталось. Он не был знаком прежде с этой квартирой, и его не связывали с ней какие-либо воспоминания. Но старая мебель, которая несла отпечаток грустной величавости, темнота прихожей и древний кухонный шкаф – все это навевало Андрею атмосферу и воспоминания дедовских времен.

Последний дед его умер, когда Андрею было десять лет, и в его воображении осталась смутная картина: старый, окруженный вековыми соснами деревянный дом в деревне, мебель, похожая на Настину, те же предметы быта, и даже запах, казалось, был похож на тот, что стоял в Настиной квартире.

Помнится, в детстве он с нетерпением ждал лета, когда мать отправит его в деревню к дедушке и бабушке. В каждом углу их деревянного дома таилась сказка. Бабушка по ночам рассказывала их Андрею, и он засыпал под ее мягкий голос, наполнявший мир волшебством и чудом.

А Настя и ее друзья представляли собой противоположный мир. Его удивляла их современность и революционность во всем: во взаимоотношениях, внешности, языке общения и даже в еде, питье, вечеринках, где они пили только виски, и ему приходилось пить вместе с ними, хотя он больше любил водку. Что касалось их взглядов на вопросы политики и экономики, то в основе их лежал один принцип – свобода. Абсолютная свобода капитала. Свобода рынка. И ради утверждения основ этой свободы они ежедневно нападали в своих статьях на того советского монстра, как они его называли, который, хотя и поверженный, все еще мешал их свободе. И после каждого победного выпада приходили к одному и тому же итогу: от диктатуры и произвола исходит отвратительный запах засохшей крови.

Все еще опутанный сомнениями, Андрей мечтал стать похожим на них – не только чувствовать себя освободившимся и современным, но и поверить в правильность происходящих перемен, – так, как верили они.