Дальний приход - Николай Коняев

И Егоров чуть не задохнулся от бессильной злости и на состав с березовыми дровами, и на соседа Николая, своего тезку, с которым сговаривались они сегодня вместе ехать на дачу за картошкой, и на самого себя, психанувшего, когда выяснилось, что сосед не сможет поехать с ним, и отправившегося — не пропадать же взятому отгулу! — на дачу пешком.

Злость и помогла вывернуться из рюкзачных лямок. И хотя снова ослепило вспышкой боли, но стало легче. Кусая губы, Егоров начал карабкаться вверх. Насколько раз он соскальзывал, и тогда снова на мгновение терял сознание от острой боли, но, очнувшись, продолжал карабкаться и одолел, одолел-таки береговой склон, упираясь локтями, пополз по глубокому снегу к поваленным возле берега сушинам.

План — Егоров только сейчас осознал, что это действительно план спасения — как-то сразу созрел в голове. Наломать сухих веток и попытаться развести под сушинами костер. Если они загорятся, огонь и дым могут заметить со станции. Ну, во всяком случае, тогда он не замерзнет. Сможет передохн у ть…

До сушин Егоров полз бесконечно долго, прорывая в снегу глубокий след. Снег — сухой и холодный — лез за шиворот, набивался в уши, в рот, в глаза, но Егоров полз вперед, зная, что там — у сушин — спасение.

И дополз. Стащив с рук обледеневшие варежки, начал ломать сухие ветки, и хотя каждое движение отдавалось болью в поломанной ноге, сумел сложить костерок и полез в карман полушубка за спичками. И только тут, совершая это привычное, но сейчас тоже неимоверно трудное движение, понял, что весь героический марш-бросок к сушинам был бессмысленным. Спички — это Егоров вспомнил совершенно точно — он засунул вместе с сигаретами в кармашек рюкзака…

Сразу стало нестерпимо холодно.

Лежа на спине, Егоров обшарил все карманы, но спичек там не было. В карманах ничего не было, кроме сухого холодного снега да маленького металлического образка Чудотворца Николая, который когда-то давно засунула в нагрудный карман пиджака жена.

Сжимая в непослушной, занемевшей от холода руке образок, Егоров обреченно подумал, что вернуться назад к рюкзаку не удастся. Слишком далеко отполз. Слишком много сил вложил в свой план спасения.

Он заплакал. Слезы не стекали по лицу, а замерзали льдинками на глазах. Егоров замерзал. Он понимал это, и это было совсем не страшно. Просто было очень жалко себя…

Как-то очень ясно сквозь замерзшие на глазах слезы видел сейчас Егоров жену, дочку, близких своих, соседей. Соседа своего, тезку Николая, Егоров тоже видел, и уже не было на него никакой злости за то, что обманул с поездкой на дачу.

Ни на кого не было злости.

Жалко было только, что многого не успел сделать, не успел сказать жене и дочке самого важного, не успел в последний раз сходить в церковь и, не просто томясь и скучая, простоять всю службу, а помолиться, как следовало бы…

Боль в ноге утихла. Было уже и не холодно даже. И сумерки тоже как бы рассеялись. Дремота заволакивала сознание…

И все равно умирать не хотелось. Очнувшись, Егоров вдруг понял, что замерзает, и мысль эта обожгла его. Он рванулся вперед, к огням станции, сияющим тускловатым заревом за перелеском, крича от боли, царапая пальцами снег, пополз. Ему казалось, что он продвинулся далеко, но когда оглянулся — сушины были рядом, он продвинулся вперед всего на пару метров.

Егоров не помнил, чтобы ему приходилось плакать с тех пор, как вышел из детского возраста, но сегодня он плакал во второй раз, и, странно, снова слезы принесли облегчение. Снова стихло отчаяние, и снова, сжимая в руке образок, начал задремывать Егоров, и в этой дремоте снова видел соседа-тезку, который возился в гараже с машиной, время от времени поглядывая в сторону подъезда. Вот поднялся он по лестнице и позвонил в квартиру. Дверь открыла жена Егорова.

— Не вернулся еще Николай?

— Нет… Чего-то задерживается… Мы уже стол накрываем, а его нет.

Сосед нахмурился, вернулся в гараж и сел в машину.

Егоров видел в полудреме, как едет он на дачу, как — все так же жмурясь — идет по его, Егорова, следам… Вот — перешел через реку, остановился возле брошенного Егоровым рюкзака, легко вскинул на плечо и двинулся дальше. Вот поднялся по круче на берег, вот…

Кто-то сильно встряхнул Егорова за плечо, и он очнулся от дремоты.

— Вставай! — раздался вверху голос.

Егоров попытался открыть глаза, но — мешали замерзшие слезы — ничего не увидел.

— Николай? — хрипло спросил он. — Тезка, ты?

— Я… — ответил голос, или это только показалось Егорову, что ответил, потому что Егоров снова провалился в забытье.

Очнулся уже дома.

— Ой, Господи! — облегченно вздохнула жена. — Хоть глаза открыл, слава Богу!

Егоров лежал на диване в своей квартире. На полу, возле наряженной елки, мокрой кучей валялась разрезанная одежда. Лужа грязноватой воды растекалась вокруг. Кроме жены и дочери Егоров увидел врача, хлопотавшего у стола со шприцем. В дверном проеме смутно виднелось лицо соседа Николая.

— Сейчас, сейчас мы укол вам сделаем… — проговорил врач. — Сразу полегче станет. И, пожалуй, в больницу можно будет везти. Ничего опасного, конечно, но ногу вы поломали серьезно…

— Слава Богу, что жив… — тихо повторила жена.

— Николаю-соседу спасибо скажи… — с трудом выговаривая непослушными губами слова, прошептал Егоров. — Если бы не вытащил, кранты бы были…

Егоров видел, как вытянулось лицо соседа, как тень пробежала по лицу жены.

— Бредит… — сказала она. — Опять бредит…

И осторожно провела ладонью по руке Егорова.

— Нет! — он сжал ее пальцы. — Зачем ты говоришь так? Я уже замерз совсем. А тут Николай-сосед. Вытащил…

— Ты извини, тезка… — затушив сигарету, сосед выдвинулся из дверей и встал у дивана. — Я правда тебя искать хотел идти. Только мы сообразить не могли, куда…

— Почему хотел? — Егорову было трудно говорить, но он говорил, с усилием разжимая губы, потому что почему-то очень важно было понять самое главное. — Ведь это ты меня с берега реки сюда притащил?

— Не… — медленно покачал головой сосед. — Не я…

— Ты сам, сам, папа, пришел… — вмешалась дочка. — Только это не ты был, а сплошная груда льда. Я дверь открыла, а ты у порога свалился. И в кулаке образок вот этот зажат…

И она взяла со стола и показала образок Николая Чудотворца, который Егоров вытащил из кармана пиджакам на берегу реки.

Егоров закрыл глаза и снова увидел наполненный застывающими синеватыми сумерками перелесок, обледенелый берег реки, пар, струящийся над незамерзшей полыньей…

Еще ему показалось, что он увидел лицо, склонившееся над ним там, у заметенных снегом сушин…

— Редкая у вас воля к жизни… — услышал он голос врача. — С таким переломом ходить — никогда не слышал такого.