Оливковое дерево - Люсинда Райли

«Дорогой Алекс, я написала тебе стихи, потому что знаю, что ты их любишь. Я понимаю, что это стихотворение не очень хорошее, но оно называется „Друзья“. И я надеюсь, что ты мой друг навсегда. Люблю тебя, и спасибо за все. Виола».

Я разворачиваю листок со стихами и читаю, и, честно говоря, они не очень в плане пятистопного ямба или рифм, но они искренние и снова вызывают у меня слезы. Вот вам и слезоизвержение последних часов. Неудивительно, что я хочу пить.

Я смотрю на Би, кролика, которого новообретенный дядя Фабио подарил мне столько лет назад. И, по крайней мере, теперь я знаю, откуда взялось мое ужасающее второе имя: было нелегко все тринадцать лет думать, что меня назвали в честь красноносого оленя. А потом я думаю о Виоле и ее несокрушимой любви к пьяному идиоту, который произвел меня на свет.

И в первый раз с прошлой ночи я понимаю, что могло быть гораздо хуже. Если отбросить ужасное совпадение, что «генетический папа» и… э-э-э, «папа» оказались близкими друзьями, то мой генофонд хотя бы явно благородного происхождения и у Саши в мозгу есть пара клеток. По крайней мере, когда они не пропитаны алкоголем. (От чего, как я понимаю, мне теперь придется беречься: только на прошлой неделе прочитал, что зависимость заложена в генах.)

Еще одна хорошая новость – что мой биологический отец высокий. С неплохими волосами на голове и четко очерченной линией талии. И красивыми глазами…

О боже! Я встаю и смотрю на себя в зеркало. И вот они, улики, которые все эти годы были прямо здесь – доказательства, нахально устроившиеся в двух глазницах по обеим сторонам носа. Просто никто и не подумал увидеть то, что было у них прямо под носом. Включая меня.

В общем, я не потомок давильщика винограда или открыто гомосексуального танцора балета. Или пилота самолета, или какого-нибудь китайца… я сын чистопородного англичанина, которого знал с самого детства.

Лучшего друга моего приемного отца.

Папа… бедный папа. Внезапно я всем сердцем сочувствую и ему тоже. Мысль о том, что его жена занималась сами знаете чем с кем-то другим, не говоря уже о лучшем друге, неверное, почти невыносима. Было достаточно скверно, когда Хлоя миловалась с Типом-из-аэропорта и Мишелем.

Вопрос в том, сможет ли папа когда-нибудь простить Хелену. Смогу ли я?…

Потом мне стукает в голову, что мы с папой в настоящий момент оба сидим в одной и той же протекающей лодке. Интересно, плакал ли он? С трудом могу вообразить такое. Но если кому-то сейчас так же плохо, как мне, то это ему.

А потом меня озаряет: мы наконец нашли, что нас связывает. Это не футбол или крикет, не заварочные чайники, которые он любит собирать в огромных количествах. Это Хелена и боль, которую она причинила нам обоим.

Моя, э-э-э, прародительница. Его жена.

Я пытаюсь полить из лейки Фреда себе в рот – и в результате обливаю себе лицо. И вспоминаю, как ночью слышал ее приглушенные рыдания, доносящиеся с террасы, после того как попросил ее уйти.

И снова думаю о том, что она рассказала.

А потом обдумываю, как она отказалась от блистательной карьеры знаменитой гуттаперчевой девочки в слоях тюля, только чтобы сохранить меня…

А потом снова плачу. О ней.

Еще несколько минут – и решение принято. И я начинаю претворять его в жизнь.