Коммунисты - Луи Арагон

военврачом Арман оптимист. Катастрофа? Как вам сказать… Разница между ним и доктором та, что доктор не верит в существование французского народа. Когда он говорит о «стране как таковой», то подразумевает страну с ее традициями, то есть с теми традициями, которые ему по душе, с великими покойниками и могилами, — а покойники, что захочешь, то и будут говорить, они ведь под землей, — но без живых, без народа, который создает традиции. Оптимизм Армана зиждется как раз на самом существовании французского народа. Он сказал это Ксавье де Сиври в присутствии Ватрена.

Адвокат покачал головой.

— Это правда, вы неисправимые оптимисты, все вы такие…

После этих слов разговор оборвался.

Полк понемногу формируется. Приехали три майора — Наплуз, Брест и Мюллер. Затем прибыл полковник Авуан. Он произнес перед офицерами небольшую речь на тему: господь бог и Даладье, — которую все сочли никчемной. Арману, говорят, повезло, он в первом батальоне, которым командует Наплуз, наименьший прохвост из всех троих. Сиври dixit[159]. Однако это не помешало майору Наплузу отчитать Сиври, да еще как! За что? Этого Сиври не рассказал, но все слышали грозные раскаты голоса майора, и вышел от него бедный Ксавье красный как рак… С этого дня он вдруг останавливается на полуслове и думает, прежде чем говорить дальше. По правде сказать, думает плохо… Но во всяком случае он избегает Барбентана, когда Барбентан один. Не играет с ним больше в шахматы, выдумывает разные предлоги. Впрочем, это не важно! Вот Ватрен, тот с самого начала знал, что надо быть осторожным, знал ведь?

Тем не менее Ватрен интересуется Арманом, это совершенно очевидно. А на Армана он не наводит такой тоски, как почти все его новые сослуживцы. Они оба мыслят политически, они смотрят на все здесь несколько иначе, чем остальные, и отлично это знают. Привычка ко всему подходить с точки зрения политики. Не так, как доктор, за того думает «Аксьон франсез»… Может быть, Барбентан и Ватрен очень далеки друг от друга, но они всегда найдут почву для разговора, хотя и поспорят. Ни Ватрен, ни Сиври не пойдут гулять вдвоем с Арманом: не такие они дураки! А вот втроем — пожалуйста. И заметьте, они не уславливались, но такой уж установился порядок. Сиври предлагает Арману: вы не заняты? Пройдемся вместе с Ватреном? Или даже Барбентан обращается к адвокату: ну, как, зайдем за нашим юным кретином? Говорится это беззлобно. Они идут пошататься по берегу Гран-Морена или по дороге к Мо, где стоит рота марокканцев. Сиври путается у них под ногами. Ватрен не без угрызений совести поддается обаянию коммуниста, ну, а Барбентан… Барбентан слышал об адвокате, только от кого? Кажется, от Орфила — правда, сейчас это рекомендация плохая, — а, кроме того, он как будто был кем-то в Лиге наций…

Все их разговоры вертятся главным образом вокруг одной темы: хаос, невероятный хаос во всей стране, который чувствуется и здесь, в Куломье, словно это дно калейдоскопа, куда набросали цветные стеклышки. Все свидетельствует о беспорядке — и люди, и вся обстановка…

— Вы в мирное время не бывали в этой дыре? — спрашивает Ватрен.

— Бывал! — тявкает Сиври, которого никто не спрашивал, и Ватрен, не обращая внимания, продолжает:

— Здешний мэр, депутат Пьер Мортье… славный малый, умный, социалист…

Он косится на Барбентана, чтобы посмотреть, можно ли при этом фанатике хвалить социалиста. И что же, тот даже глазом не моргнул. Ватрен подчеркивает: — Очень культурный…

Некоторое время они идут молча. Кто же рассказывал Арману про Пьера Мортье? Как будто Жан-Ришар Блок. Так и есть, Жан-Ришар Блок. Что же такое он говорил? Словом, по мнению адвоката, беспорядок бросается еще больше в глаза тому, кто бывал здесь раньше… то есть до войны.

— Машина завертелась, — говорит Сиври, который на каждом шагу наклоняется, чтоб сорвать цветок или травинку. Они сошли с проезжей дороги и идут по тропочке; уже попадаются желтые листья, и небо низкое и пасмурное. — Машина завертелась, она приспособлена к мирному времени, кто знает, как она будет работать во время войны?

Ну, чего лезет этот белобрысый птенец! Он исполняет обязанности античного хора. Даже здесь, в деревне, на прогулке, он чистит ногти прутиком. Ватрена он ужасно раздражает. Вот и сейчас, вытащил перочинный нож — нож с набором в двадцать одно лезвие, точно кто-то специально ломал себе голову, какой еще инструмент туда присобачить, — и начал старательно строгать ивовую веточку, сломанную мимоходом… Ватрен даже заскрежетал зубами: в его комбайне, конечно, и пилка для ногтей найдется, так нет же, вот увидите, он уже строгает эту несчастную палочку… Ну вот, так я и знал. Чорт, что я хотел сказать? Затем мысль Ватрена цепляется за сказанное вертлявым лейтенантиком.

— Да, машина! Машина сложная, молодой человек, и надо быть господом богом, чтобы предусмотреть все неполадки. А предусмотреть их можно. Но кому под силу охватить все в целом? Допустим, что Кампинки понимает значение для морского ведомства закона об организации нации в военное время, что Даладье, который семь лет варится в этом котле, включая двухгодичный перерыв после Шестого февраля, представляет себе план мобилизации, что Mонзи может предусмотреть неизбежное расстройство железнодорожного движения, что Сарро[160] знает, где надо сосредоточить полицию для подавления возможных вспышек, что Жан Зей[161]… ну, правду сказать, Жан Зей в счет не идет, он так, на ролях сержанта, его обязанность заделывать трещины на ветхом здании народного образования… допустим…

Теперь его не остановишь; он снял пилотку и заткнул за pемень, он поводит плечом, словно отбрасывая назад тогу; редкие волосы, светлые с проседью, толстый загривок, одышка… настоящий бык на выгоне.

— Составить правительство можно; подумаешь, пустыня Гоби! Но вы понимаете, Барбентан, понимаете… Вот сравниваешь отдельные части, примеряешь, стараешься представить себе работу этого огромного механизма, — а кто видит все в целом? Кто? Никто, даю вам голову на отсечение, ни Кампинки, вкупе с Даладье и Сарро… пусть даже кабинет реорганизован (Ступайте вон, Маршандо! Пожалуйте, Бонне! О Шампетье де Рибе вы мне позволите не говорить, правда?). Может быть, и получилось собрание специалистов, но правительство — ни в коем случае!

Все молчат. Барбентан вежливо улыбается. Когда при нем кричат: бей его, — он не имеет обыкновения прибавлять: бей насмерть! Белобрысый птенец, который зачитывается Кериллисом, вставляет свое меткое словцо: — Говорят, Даладье потому понизил Бонне, что он его не переваривает…

— Однако, —