Игра в кино - Эдуард Тополь

– Да не нужна мне жена! – в сердцах сказал он. – Ну вас!..

По тонким бикфордовым шнурам резво катился огонь. Шнуры бежали от временного дощатого навеса к подножию заснеженной и поросшей стелющейся березой сопочке, а за ней, вдали, внизу, в распадке шли работы по прокладке трубопровода, и там же заходил на посадку вертолет Ми-6.

Огонь добежал по шнурам до разложенных по цепочке мешков с аммоналом, ухнул шестерной взрыв, сопку разом ополовинило этим взрывом, взметнуло, как щепу, подлесок, закружило с мерзлотой и снегом и кинуло вбок.

А по дощатому настилу временного укрытия застучали комья земли, и у входа взрывной волной бросило оземь мертвую белую куропатку.

– Убери, – попросил Гурьянова Фадеич. – Не могу смотреть. Придумали бы чего, чтоб все живое до взрыва разбегалось, а? Написать в газету?

Гурьянов не успел ответить – затрещала «урожайка». Фадеич снял трубку.

– Алле? Да, закончили, снимай оцепление. Положил трубку и сообщил Гурьянову:

– К тебе гости прилетели.

– Кто? – удивился Гурьянов.

Полина шла от вертолета, глаза радостные, аж светятся.

Гурьянов двигался ей навстречу вдоль нитки нефтепровода, мимо работающих трубоукладчиков, скреперов.

– Здравствуй. Случилось чего?

– Ага. Здравствуй, Митя. Поцеловать можно?

– Люди ж тут. Шальная ты, ей-бо!

К вертолету спешил пилот, предупредил:

– Вы недолго. Сейчас вылетаем.

– Я быстро, – отозвалась Поля. – Отойдем, Митя.

…Они стояли в стороне от людей и вертолета. Снег и солнце слепили глаза.

– Ты ж говорила – бездетная, – изумлялся Гурьянов.

– Ну да, – счастливо улыбнулась Поля. – Сама удивляюсь. А врачиха аж не поверила сначала, а потом убедилась – точно. От любви, наверно. Просто, говорит, чудо какое-то. Митя, ты не думай, я не в жены прошусь. Только скажи: дашь ему имя свое?

– То есть как это?

– Я сама воспитаю, только бы имя, фамилию, а? Чтоб отца знал. А тебе хлопот никаких не будет, ей-богу.

– Дура ты! Я сказал – женюсь. И женюсь. А с ребенком нам рано. Понимать должна – что у нас есть? Женимся, на курорт съездим, погуляем годика два – тогда и…

Она как помертвела сразу:

– Ну что ты все считаешь, Митя! Я ж не прошу ничего, только фамилию. Ты ж не любишь меня.

– При чем тут любишь?! Просто нам рано сейчас, рано. Я еще жизни не видел.

– Эй! – позвали их от вертолета, и тут же взревел мотор, и винт погнал по полю снежную замять.

Гурьянов и Полина побежали к вертолету. Он держал ее под руку, будто она уже на сносях была, и говорил, и просил на ходу, наклоняясь под встречным ветром и снегом:

Бортовая полуторка, высоко подпрыгивая пустым кузовом на ухабах, поднялась с реки на взгорок, проехала по улице поселка и тормознула у магазина.

Перед входом в магазин стояли оленьи нарты и человек десять ненцев в оленьих малицах и кисах. Хоть и день уже был, а магазин закрыт на висячий замок, и ненцы волнуются.

Гурьянов направился ко второму торцу, к жилой Полиной половине дома. Уже подошел почти, когда оттуда вышла располневшая Алена, закрыла дверь на замок и двинулась ко входу в магазин, крикнула ненцам:

– Сейчас! Открываю!

– Лена, – сказал ей Гурьянов. – А Поля где, в больнице?

Но Алена демонстративно смотрит сквозь него, как на пустое место, и проходит мимо.

– Алена! – недоуменно окликнул он.

Митина полуторка на рысях тормознула возле буровой вышки, юзом прокатилась по разъезженной ледяной колее, стала. Митя прямо с подножки запрыгнул на помост буровой, схватил Феньку за лацканы брезентовой робы.

– Где Полина?

Фенька промазученной рукавицей оторвал Митины руки от своей робы, поднял холодные глаза, сказал спокойно:

– А тебе зачем?

Бурильщики выжидательно повернулись к ним от ротора, готовые, конечно, в случае чего тут же прийти Феньке на помощь, но Гурьянов по-прежнему резко спросил:

– Знаешь иль нет?

– Нет. Да она и сама не знает, – горестно отвечает Фенька.

– Как это? Мне сказали, она улетела. Куда?

– Я ж говорю: она сама не знала.

– Она ж брала билет!

Он шел по окраине поселка. Ненецкие чумы стояли здесь вперемешку с русскими рублеными домами, и во дворах, вывешенные на шестах, дубились морозом вывороченные собачьи шкуры. Позже из них сделают унты, столь нужные человеку на Севере, но все же эти пестрые выворотки, бывшие еще вчера живыми Тузиками и Бобиками, это напоминание о людском и собственном предательстве, выставленное в ряд… с души воротило глядеть, паскудно было. Опустив глаза, Гурьянов ускорил шаг.

В сберкассе молодая кассирша крест-накрест перечеркнула сберкнижку и с явной враждебностью выложила перед Гурьяновым самые старые деньги – несколько пачек засаленных и захватанных рублевых и трехрублевых купюр. Медленно отсчитала еще шестнадцать старых рублевок, подвела итог:

– Одна тысяча сто шестнадцать рублей двадцать три копейки. Пересчитайте.

– А крупней нету?

– Для вас – нету. Пересчитайте.

– Дура, – сказал он и сгреб деньги.

А потом в «балке» он складывал в чемодан свои вещи – свитер, пару рубах, белье. Деньги, перевязанные бинтом, сунул поглубже, на дно. На тумбочке стоял транзисторный приемник «Сокол», Гурьянов поколебался, но взял и его, положил в чемодан.

– Куда ты? – удивился оспатый.

Гурьянов промолчал.

– Ты куда собрался? – приставал оспатый.

Гурьянов взял чемодан и подался к выходу.

– А чё случилось? – спросил оспатый с недоумением. И даже слегка загородил дорогу. – Чё случилось, Гурьянов?

Гурьянов поднял на него глаза.

Вертолет взревел, закрутил винтом.

Механик изнутри салона защелкнул дверцу и мимо Гурьянова, по мешкам с мороженой рыбой пробрался вперед, к пилотам. Рыбы в вертолете было много – целый салон. Нельма и муксун – в мешках, а полутораметровые осетры, звонкие, как бревна, свалены были прямо на пол. Заиндевевшие, они смотрели на мир тупыми слюдяными глазами.

Гурьянов сидел у иллюминатора на мешке с мороженой нельмой.

Вертолет оторвался от земли и, выполняя разворот, завис над стройучастком.