Что я любил - Сири Хустведт

— После того как он не пришел в первый раз, — объяснил ей старший продавец, — я пытался дозвониться по номеру, который он нам оставил, но там никто не брал трубку. Я пробовал связаться по телефону с Уильямом Векслером, но мне сказали, что абонент не зарегистрирован. Так что мы уже взяли на его место другого.

Вайолет ждала, что Марк вернется. Прошло три дня, потом четыре, и с каждым новым днем Вайолет становилась все меньше и меньше. Сперва мне казалось, что это обман зрения, так сказать, зримое метафорическое воплощение наших общих треволнений по поводу отсутствия Марка, но на пятый день я заметил, как на ней болтаются брюки, как исчезла знакомая округлость шеи, как опали плечи и руки. За ужином я уговаривал ее съесть хоть кусочек, но она только мотала головой и глотала слезы.

— Я звонила Люсиль, обзвонила всех его одноклассников. Никто ничего не знает. А вдруг его уже нет?

Вайолет вскочила на ноги, раскрыла кухонный шкаф и принялась вынимать из него посуду. Потом два вечера подряд я наблюдал, как она разбирает шкафы, моет полы, отскребает ножом поддон духовки, оттирает добела ванну и унитаз. На третий вечер я, как обычно, принес продукты и позвонил в дверь ее квартиры. Вайолет открыла. На ней были резиновые перчатки, в руках она держала ведро с мыльной водой. Вместо того чтобы поздороваться, я сказал:

— Так, все, хватит.

Вайолет непонимающе посмотрела на меня и опустила ведро на пол.

— Больше никаких уборок.

С этими словами я прошел к телефону и набрал номер Ласло.

Не прошло и получаса, как снизу раздался звонок. Вайолет сняла трубку домофона. Она не могла поверить своим ушам. Забитые машинами мосты, нью-йоркские пробки, вяло ползущие поезда метро могли задержать любого жителя мегаполиса, но только не Ласло Финкельмана, которому надо было добираться на Грин-стрит из Уильямсбурга.

— У тебя что, есть вертолет? — спросила Вайолет, открывая Ласло дверь.

Он еле заметно улыбнулся, прошествовал в комнату и сел. Один взгляд на него подействовал на меня как успокоительное. Он еще не успел открыть рот, но знакомая шевелюра, огромные темные очки и длинное бесстрастное лицо уже убедили меня в том, что он примется за поиски Марка.

Вайолет начала с оплаты.

— Будем рассчитываться по часам. Ты просто записывай время, а в конце недели скажешь сколько, и я заплачу.

Ласло дернул плечом.

— Ну, я прошу тебя, — умоляюще произнесла она.

— Да мне тут все равно надо… — начал Ласло и тут же переключился на другую тему: — Дан велел передать, что сочиняет для вас пьесу.

— Да, я помню, у него же есть твой номер. Он, наверное, совсем тебя замучил.

Ласло отрицательно покачал головой:

— Сейчас не больше одного стихотворения в день. Мы договорились.

— Он что, читает тебе по телефону стихи? — спросил я.

— Ну, не стихи, а одно стихотворение в день. Иначе я перегрузок вдохновения не выдержу.

— Какой же ты добрый, Ласло, — всхлипнула Вайолет.

— Нет, — отрезал Ласло и прищурился. Он воздел к потолку указующий перст, и я узнал этот жест, жест Билла.

— "Пойте громче в лицо мертвецу и кричите в оглохшие уши. Топочите по трупу, пока не проснется", — продекламировал Ласло.

— Бедный Дан, — прошептала Вайолет. — Он все ждет, что Билл проснется.

Ласло наклонился вперед:

— Вообще-то Дан говорил, что это про Марка.

Вайолет пристально смотрела на него секунду или две, потом отвела глаза.

После ухода Ласло я принялся стряпать. Когда все было готово, Вайолет тихонько подсела к столу. Она то приглаживала ладонью волосы, то потирала локоть. Я раскладывал еду по тарелкам.

— Он никогда так надолго не исчезал. Завтра утром я иду в полицию.

— Ну вот, давай завтра об этом и поговорим. А сейчас надо ужинать.

Вайолет сидела, не поднимая глаз от тарелки.

— Чушь какая! Всю жизнь я страшно боялась поправиться. Чуть что не так, я начинала есть. А теперь кусок в горло не лезет. Глаза бы на эту еду не смотрели. Все черным — черно.

— Ну, где же тут черно-то? Посмотри только на эту свиную отбивную! Какой дивный золотисто-коричневый! А рядом аппетитная зеленая фасоль. Обрати внимание на цвет — цвет темно-зеленого нефрита. А теперь сосредоточься на том, как коричневый и зеленый перекликаются с кремовым оттенком картофельного пюре. Смотри, разве оно белое? Нет, конечно. Легчайший такой желтоватый отлив, видишь? И не забудь о ломтике помидора. Я положил его на фасоль только ради колористической гаммы. Чистый звонкий красный, чтобы тарелка стала ярче, чтобы ласкала взор.

Я опустился на стул рядом с Вайолет.

— Но поверь мне, мой ангел, изобразительный ряд — это только начало. Подлинное наслаждение впереди.

Вайолет по-прежнему мрачно смотрела в тарелку.

— А я еще книгу писала о психических расстройствах на почве еды!

— Э, да ты меня не слушаешь!

— Я слушаю, — безучастно отозвалась она.

— Ну и замечательно. Вот, давай-ка поужинаем, винца выпьем.

— Ты же сам ничего не ешь. Все остынет.

— Ничего, я потом поем.

Я протянул руку, взял бокал с вином и поднес ей к губам. Вайолет сделала крохотный глоток.

— Нет, мэм, слушайте, это никуда не годится. Салфетка ваша до сих пор на столе!

С преувеличенной лихостью заправского официанта я вытянул салфетку за кончик, взмахнул ею, чтобы она расправилась в воздухе и опустилась Вайолет на колени.

Вайолет улыбнулась.

Я потянулся к ее тарелке, взял в руки нож и вилку, отрезал маленький кусочек мяса и положил сверху пюре.

— Зачем, Лео? — слабо спросила она.

Вайолет повернула голову, и я увидел, что между бровями у нее залегли две морщинки, губы задергались, и мне даже показалось, что она вот-вот заплачет, но слез не было. Я поднес ей вилку ко рту и ободряюще кивнул. Она помедлила, потом приоткрыла рот, как маленькая, и я положил туда немножко мяса с картошкой.

Я кормил ее, а она ела. Все происходило очень медленно, чтобы ей достало времени прожевать и проглотить, чтобы между глотками она могла отдохнуть и пригубить вина. Под моим пристальным взглядом она ела аккуратнее, чем обычно, потому что тщательнее жевала, почти не открывая рта, так что и неправильность прикуса становилась очевидной, только когда губы раздвигались, чтобы взять с вилки крохотный кусочек. В первые несколько минут мы не говорили ни слова. Я делал вид, что не замечаю ни слез, стоявших в ее глазах, ни звуков, которыми она сопровождала каждый глоток. Очевидно, от волнения у нее так сжалось и напряглось горло, что каждый кусок проходил туда с шумом, она сглатывала его и заливалась краской. Чтобы отвлечь ее, я нес какую-то чушь, поток неуправляемых гастрономических ассоциаций. Плел что-то про итальянскую пасту с лимоном, которую пробовал в Сиене под усыпанным звездами небом, про двадцать сортов сельди, которые Джек сподобился отведать в Стокгольме, про чернила кальмаров в ризотто по-венециански, про непастеризованные сыры, которые контрабандой ввозят в Нью-Йорк, про ученую свинью, которую я видел на юге Франции: она умела искать трюфели. Вайолет не отвечала, но ее глаза просветлели, а в уголках губ затеплилась улыбка, когда я начал рассказывать про метрдотеля из провинциального ресторанчика, который, спеша поприветствовать известного актера, зашедшего в зал, запутался в собственных ногах и рухнул на пожилую даму.