Оранжевый - хит сезона. Как я провела год в женской тюрьме - Пайпер Керман

Побежала к нему со всех ног. Никто уже не мог меня остановить.

Когда я вернулась в камеру после этого разговора, Нора и Эстер-Анна встревоженно взглянули на меня. Я никому в Чикаго не рассказывала, что до конца моего срока осталась всего неделя, и уж точно не хотела сообщать об этом им, ведь сестрам оставалось сидеть еще несколько лет. К тому же мне не хотелось, чтобы кто-то из других заключенных взбеленился, узнав, что я скоро вернусь домой. Нора и Эстер-Анна считали, что я переживаю из-за грядущего свидания с «воздушной тюрьмой», хотя такое беспокойство было мне совсем не свойственно.

– Давайте приготовим ужин, – предложила Эстер-Анна.

Я забрала сваренные вкрутую яйца, которые с утра лежали во льду. Анна аккуратно разрезала каждое пополам, а Нора смешала желтки с майонезом и горчицей и приправила все щедрой порцией острого соуса из тюремного магазина.

– Чего-то не хватает, – попробовав, сказала я.

– Ага, – ответила Нора и вытащила упаковку мелко порубленных маринованных овощей.

– Думаешь? – Я изогнула бровь.

– Доверься мне.

Я снова попробовала получившуюся смесь. Было очень вкусно. После этого я осторожно заполнила ею половинки яичных белков.

Нора брызнула сверху еще немного острого соуса.

– Не переборщи! – воскликнула Эстер-Анна.

Фаршированные яйца. Настоящий пир. Остальные заключенные наблюдали за нашей трапезой и жалели, что не сохранили свои яйца. Мы втроем завоевали место среди немногих адекватных узниц Чикаго. Но это, черт возьми, далось нам нелегко.

Я попрощалась с сестрами Йенсен, когда через несколько дней их увезли на следующем рейсе «воздушной тюрьмы». Они удивились, когда меня не вызвали вместе с ними, чтобы снова «танцевать в кандалах» на летном поле. Когда они прощались со мной, их глаза были полны печали и сожаления. Мне было так грустно, что я едва могла вынести их взгляд. Отчасти я грустила потому, что и сама отчаянно мечтала оказаться на борту самолета, улетающего из Чикаго. Отчасти потому, что понимала, что вряд ли встречусь на свободе хоть с одной из них. Казалось, мы еще многое могли друг другу сказать.

Когда они уехали, я залезла под одеяло, свернувшись на своей койке, и рыдала несколько часов. Я сомневалась, что сумею не сломаться. Хотя до освобождения мне оставалось всего несколько дней, я не знала, что случится дальше. Эти страхи были иррациональны, но мне начинало казаться, что Бюро тюрем уже никогда не отпустит меня.

Будучи ребенком, подростком, молодой девушкой, я твердо уверилась в своем одиночестве, приняв старинную идею, что все мы разобщены в этом мире. Это представление, основанное отчасти на уверенности в себе, а отчасти на самозащите, рисует картину контрастов. Ты либо победитель, либо жертва; либо несешь полную ответственность за свои действия, либо открещиваешься от них – и третьего не дано. Доведенная до крайности, эта идея способствует зарождению мысли, что действия конкретного человека не имеют особенного значения, потому что мы движемся по миру в своих коконах, изредка прорываясь друг к другу, но в основном в одиночку.