Три позы Казановы - Юрий Поляков

Однажды, нежась и тетёшкаясь после бурных объятий, он рассказал о своём замысле – написать её двойной портрет. Поначалу Тоня, с недавних пор совсем не железная, смутилась, даже обиделась, но Фил взял любимую за руку и подвёл, обнажённую, к огромному студийному зеркалу. Она внимательно слушала его горячие слова о том, как прекрасно её зрелое тело, смотрела на своё отражение и, наверное, впервые в жизни поняла, что пышная плоть, которой она всегда стеснялась, заслуживает другого, совсем другого! И Тоня согласилась, тем более что Фил пообещал: портрет никто никогда не увидит, полотно останется в мастерской, и это будет их сокровенной тайной. В тот же день Бесстаев встал к мольберту и, обычно скорый на кисть, на сей раз не торопился, наслаждаясь работой и натурщицей.

Каждый день после службы Афросимова приходила в студию позировать, а когда приближалась пора возвращаться домой, Фил уговаривал её остаться навсегда, переехать к нему и зажить по-семейному. Но она отказывалась, опасаясь оскорбить мужа и потрясти детей. Кстати, Сурепкин ни о чём таком даже не догадывался: жена почти всегда возвращалась с работы поздно, но его вдруг после многолетнего равнодушия вдруг страстно потянуло к почти забытому телу Антонины. Она долго отнекивалась, увиливала под разными женскими и общечеловеческими предлогами и наконец, содрогаясь, уступила. Это было ужасно – изменить любимому человеку с мужем!

Первыми почувствовали неладное сослуживцы. И хотя Афросимова не унималась, продолжая настаивать на том, что дело вороватых создателей «Скотинской мадонны» нужно довести до суда, во всём её облике появилась непривычная мягкость, снисходительность и даже мечтательность. Коллеги изумлённо обсуждали небывалый случай. Она выступала обвинителем на процессе прапорщика-контрактника, который внезапно вернулся из горячей точки и обезвредил десантным ножом хахаля, проникшего в расположение его жены, и вдруг вопреки ожиданиям Железная Тоня потребовала для членовредителя такой смехотворный срок, что адвокат только раскрыл рот, а судья переспросил:

– Антонина Сергеевна, вы не ошиблись?

– Отнюдь! – ответила она и туманно улыбнулась.

Дальше – больше: один из её коллег-прокуроров обмывал в «Метрополе» с клиентами удачно рассыпанное уголовное дело и вдруг увидел Афросимову. Она входила в ресторанную залу вместе с седым красавцем, постоянно мелькающим в телевизоре… Они сели у фонтана и заказали лобстера на икорной подложке.

Наконец портрет был написан, и вышел он именно таким, каким увидел его во сне Бесстаев. Чем отличается великий художник от рядового изготовителя артефактов, пусть даже и талантливого? А вот чем: у рядового воплощение, как бы он ни старался, всегда ниже замысла. У великого, как бы он ни ленился, – всегда выше! Фил Бест не родился гением, и литературы в его холстах было больше, чем живописи; хорошая школа и заковыристые сюжеты заменяли ему дар умножения сущностей с помощью разноцветных червячков, выдавленных из свинцовых тюбиков и перенесённых кистью на холст. Портрет любимой женщины стал его вершиной, впервые воплощение оказалось вровень с замыслом. Больше с ним такого не случалось никогда…

Антонина долго стояла перед пахнущим свежей краской полотном, а потом тихо сказала:

– Я хочу, чтобы ты выставил мой портрет.

– Ты хорошо подумала? – спросил он.

– Да! – улыбнулась.

Она стала часто улыбаться.