Львы Сицилии. Сага о Флорио - Стефания Аучи

Винченцо ограничивается кивком головы, затем спрашивает:

— Кто в списке на высылку?

Ризо разводит руками.

— Те, кто больше всего высовывался: Руджеро Сеттимо, Розолино Пило, Джузеппе Ла Маза, князь ди Бутера… человек сорок. Легко отделались.

В этот момент в комнату влетает человек с взволнованным лицом и красным с залысинами лбом.

— Вы! — он тычет пальцем в двух аристократов и Флорио. — Вы продали наш остров за миску чечевичной похлебки!

— Дон Паскуале, это конец. Все спасаются как могут. Понимаю, ваши идеалы разрушены, но мы не могли поступить иначе… — пробует утихомирить его барон Турризи.

— Для вас я — синьор Паскуале Кальви. Моя политическая вера отвергает дворянские титулы. А с вами однозначно у нас нет никакой надежды на перемены. — Он смотрит на них в упор, в его взгляде ярая злоба. — Я и мои товарищи мечтали о свободной Сицилии, независимой земле, союзнице других итальянских государств. Никто из вас по-настоящему не хотел этого, никто! Мы боролись впустую. А сейчас из-за вашего бездействия мы заплатим за всех. Мое имя в списке сосланных. Я вынужден покинуть свою родину! Вы струсили — и обрекли меня и других сынов этой земли на скитания! Если бы у вас хватило смелости, если бы вы вооружились и боролись, сейчас неаполитанцы не стояли бы у ворот нашего города.

Винченцо не дает ему продолжить.

— Кальви, слишком поздно для воззваний и риторики. Благодарите Бога, что рядом с вашим именем нет креста или что в это самое время вы не сидите в крепости Уччардоне, куда я лично препроводил бы вас. Знайте это.

Mors tua vita mea. Твоя смерть — моя жизнь.

Паскуале Кальви делает шаг в сторону Винченцо. Отчаяние жжет его, как огонь.

— И это говорите вы?! Когда я и Руджеро Сеттимо умоляли вас защитить город, вы пошли на попятную, так же как и все остальные, взять хотя бы этого голодного пса, что рядом с вами, Кьярамонте Бордонаро. Вы сдались Филанджери. Трусы!

— Вы отправляли нас на верную смерть! А мы хотим жить, Кальви, и жить долго. Неужели вы не понимаете, что, сдавшись, мы избежали чудовищного кровопролития?

Но тот не желает ничего понимать. Его глаза наполняются слезами.

— Вы, Флорио, ничтожество, у вас черная душа. Вы все — безродные псы. Вы должны были защищать город, а не поднимать лапки кверху при первой же угрозе, из страха за свои интересы и деньги.

— Да вы хоть знаете, скольким людям я даю работу? — рычит Винченцо, приближаясь к нему. — Знаете, что такое для Палермо дом Флорио?

Кальви отталкивает его.

— Будьте вы прокляты! — кричит. — Чтоб вы прогорели, вы, ваши деньги и ваша гнусная порода! И чтоб пролили столько же слез, сколько я!

Сердце Винченцо погружается во тьму. Он чувствует, как она добирается до головы, заволакивает глаза.

— Вы что, проклинаете нас? — Кулаки сжимаются и разжимаются. — Я тоже могу наслать на вас проклятия! Только мои сразу сбудутся!

— Прекратите! Все кончено, Кальви! — барон Турризи хватает Кальви за руку. — Как бы мы могли выстоять после того, как пали Мессина и Катания? С каким оружием, с какими резервами? Что у вас в голове? Разделенное надвое королевство? Республика внутри разрушенных городских стен? Ничего нельзя было с этим поделать. Помилование короля уже многого стоит.

Кальви смотрит на него с ужасом, с отвращением — словно видит впервые.

— Для вас, быть может.

С улицы доносятся крики, грохот брошенных в стену дворца камней.

— Вы слышите народ? Они не хотят сдачи города!

Камень падает на пол, майолика трескается. Паскуале Кальви разводит руками. На лице — страдание, к которому трудно остаться равнодушным. Страдание того, кто влюблен в свою землю, кто верил в другое будущее, кто преданно, рискуя жизнью, служил своим идеалам. Страдание того, кто отныне вынужден жить в изгнании.

— Вы обрекли нашу землю на рабство. Надеюсь, эта мысль не даст вам покоя ни днем, ни ночью, и однажды ваши дети отвернутся от вас, упрекая вас в трусости.

Он выбегает, а город будто сотрясается от криков и выстрелов.

Турризи в нерешительности, хочет выглянуть в окно. Отходит.

— Лучше уйти. Вернемся, когда все успокоятся.

Они молчаливо кивают в знак прощания и расходятся, пробираясь мимо чиновников и приказчиков. Двери за ними закрываются.