Ребенок - Евгения Кайдалова

Передо мной издевательски маячит один и тот же вопрос: а если бы у нас были деньги? Я говорю не о хлебе насущном, а о сумме, достаточной для того, чтобы чужими руками готовить, подавать на стол, перемывать горы посуды, развешивать белье для просушки, гладить, пылесосить, протирать пыль, мыть полы, раковину и унитаз, собирать разбросанные по всей квартире вещи и укладывать на полочки в шкафу, таскать сумки из магазина, менять ребенку описанную (и обкаканную) одежду, короче, заниматься всем тем, что в фантастических романах делают роботы, а в жизни – измотанные однообразием люди. Деньги на то, чтобы Илья каждый день мог оставаться с другим человеком – какой-нибудь славной бабушкой, которая лепила бы с ним на улице снежную бабу и водила хоровод, в то время как я жила бы одной жизнью с пейнтбольными шарами и компьютерными мышами. Спасло бы это наши отношения? Боюсь, что да.

Неужели все так просто? Мне страшно давать на это ответ. Я утешаю себя тем, что именно в трудностях близкий тебе человек и познается по-настоящему, но где та грань, за которой кончается трудность и начинается невыносимость? У каждого – свой болевой порог.

Всем известно о китайской пытке, при которой жертве через равные промежутки времени капают на голову по капле воды, но человек, через нее не прошедший, не может осознать, что в ней страшного. Не каленое железо и не «испанский сапожок», а люди сходят с ума. Обвиним их в недостаточной стойкости?

Антон, возможно, так и сделал бы – что касается понятий «больно» и «тяжело», то он понимает их в максимально упрощенном виде. Больно – когда расцарапали лицо. Тяжело – когда завтра экзамен, а о предмете знаешь только цвет учебника. А невыносимо – это когда я пытаюсь объяснить ему, что я не в состоянии так больше жить.

Когда я просыпаюсь, то устало мечтаю об одном и том же – о минуте тишины. Иногда, в самых смелых мечтах, эта минута растягивается до получаса… Я просыпаюсь, и меня никто не трогает. Несколько минут я лежу, улыбаясь зимнему утру, затем вскакиваю и весело бегу под душ, наслаждаясь его будоражащим горячим напором. Вытирая голову, выхожу на кухню и в ожидании, пока сварится кофе (неторопливо смолотый из зерен, с сахаром и корицей!), перелистываю любимую книгу. Это «Таис Афинская» Ивана Ефремова. Долго ли варится кофе? Но я за это время успеваю вдохнуть воздух Древней Греции и почувствовать себя прекрасной гетерой. Ну вот, кофе сварился – можно с удовольствием потягивать его и думать о том, какие великие дела ждут меня сегодня в офисе. А вечером мы с Антоном побродим по Воробьевым горам…

Вернемся в жизнь… «Ма-ма, ма-ма, ма-ма!!!» Да сколько можно, черт побери?! Неужели ни секунду нельзя посидеть в кровати самостоятельно? Голова совсем больная – как и всегда, недосып. «Ну здравствуй, здравствуй! (Стараюсь сдерживать мысленное: "Ох, как же ты меня достал!") Давай одеваться! Где маечка? А Бог ее знает. Здесь нет, там тоже нет… Стой, куда это ты удрал, стой, кому говорят! Надеваем маечку (Когда же ты наконец начнешь одеваться сам?), штанишки… Каждую ногу – в свою штанину, а не обе – в одну, понимаешь?! Теперь – тапочки, пойдем готовить завтрак». Ребенок тянет меня по направлению к ванной комнате. В чем дело? Ах да, забыли умыться! На фоне вечной усталости каждое лишнее действие (будь оно трижды правильным и разумным) вызывает всплеск внутреннего раздражения.

Я стою у плиты. Ребенок висит на моей ноге. Возможно, бывают дети, которые тихо занимаются в своем уголке игрушками, но я таких не видела. У Ильи есть одна большая ходящая и говорящая игрушка – это я. Когда я присаживаюсь за стол (не сажусь я никогда, только присаживаюсь, чтобы поминутно вскакивать), то становлюсь еще интереснее. Можно хватать еду с моей тарелки, хотя рядом стоит точно такая же, специально для Илюши; можно периодически виснуть сзади на моей шее (особенный восторг вызывает охватывающий меня вслед за этим судорожный кашель); можно собственноручно меня кормить, причем с такой быстротой, чтобы я не успевала прожевывать, а если я попробую возмутиться, можно закатить истерику и расшвырять еду по столу; можно заставить меня отвернуться от тарелки и комментировать действия подлетающих к окну снегирей.

«Ма-ма-ма-ма-ма!!!» – «Ну чего тебе?» – «Ы!» (палец указывает на кухонную полку) – «Печенья?» – «Ы!» – «Банан?» – «Ы!» (уже со слезами) – «Покажи где!» – «Ы-ы-ы!»…

Я захожу в туалет и закрываю задвижку. Ровно секунду спустя на дверь налетает град возмущенных ударов и душераздирающее «Ма-ма-ма-ма-ма!!!». Все время моего туалетного уединения этот вопль стоит в воздухе. Наконец, вся кипя, я отпираю дверь, жалея, что не могу точно так же открыть душу и дать ей проветриться от злости и раздражения. Красный от рева ребенок валится на пол и отказывается мириться.

Я останавливаю секундомер. И в первом, и во втором случае прошло по полчаса. Ничего страшного за это время, конечно, не произошло, просто я прикована к стене в одном и том же положении, а капли падают на голову. Прошло уже полтора года.

Утро в выходной ничем не отличается от утра в будний день. «Чего тебе, зайка? Помидор? На! Ах не такой? Сейчас получишь другой – длинненький, чтобы удобно было держать в руке. Что еще? Посолить? Пожалуйста!» (Заметьте, ребенок не произносит ни слова, только междометия, и о том, чего жаждет его душа, я вынуждена догадываться.) Помидор летит в угол, расплющиваясь об обои. Что не так? Похоже, надо было огурец…