Он говорит - Владимир Березин

Но так-то профессор — единственный, кто из наших в люди выбился.

Пьёт, конечно. Но кто без греха?

На помин пьёт и за здравие.

Ну, а какое доброе здравие у алкоголиков?

Одна беда — я научил его покупать хороший виски. Дело в том, что когда наш приятель перебрался в Англию, то спросил меня как-то, что привезти. Я ему и сказал, что мне нужен для подарка виски „Гленморанж“. „Давай, — говорю, — я у тебя его выкуплю. В Москве он сумасшедшие деньги стоит, а у тебя в три раза дешевле“.

Пришёл за ним, а мне наш новый англичанин и говорит:

— Ты знаешь, профессор наш нашёл бутылку и всё выжрал. Из горла.

— Ладно, — не обиделся я, говорю, — в следующий раз.

В следующий раз случилось, впрочем, то же самое.

И в третий — то же.

Наконец, сам профессор съездил на скалы туманного Альбиона, или что там ещё в тумане, да и сам привёз бутылку.

И вот испытывал я смешанные чувства — сидит твой друг и „Гленморанж“ этот „Пепси-колой“ разбавляет.

Глотнёт и маринованный опёнок в рот кинет. Глотнёт и кинет — я бы ему за такое веточку повилики в зад сунул.

Но терплю.

Ну, подруга-то моя считает, что он человек конченный, и ничего тут уже не поделаешь.

Я-то с ней отчасти согласен и иногда тоскую по прежним годам, когда это веселье было основано на молодости и свежести, а мы были пьяны воздухом, а не водкой.

А тут — иные времена.

Не всякий примерится.

Особенно к тостам под просмотр кассеты „Мы на байдарках в 1985 году — промокли, сушимся и поём“.

Я уж на что крепкий, в морге работал полгода, а этого не выдерживаю.

На байдарках… И скупая мужская слеза в рюмку капает.

Другое дело, что у профессора, когда туда приходят старички в товарных количествах, всё не так ужасно.

В общем, там тогда — жизнь, только причудливая, конечно. Опять же, живое пение на разных языках.

Тут я тебе вот что скажу: есть, к примеру, пьянки бодрых людей, где знают толк в закусках, и не мешают „Гленморанж“ с колой, но такое самодовольство сочится из них, что прибежишь к нашему профессору и заснешь у него на плече, рыдая.

Дело в том, что у алкоголиков интереснее, когда у них кворум.

А вот когда один Шляпник, без Сони и Мартовского зайца, то создаётся искажённая картина.

Тяжесть и байдарки.

Мы — уходящая натура. Вымирающие алкоголики имени Венедикта Ерофеева.

Хороши в малых порциях. С голодухи».

Он говорит: «Смотри, что в газете пишут: „В 1942 году молодая парижанка, опасаясь преследований нацистов, была вынуждена бежать на юг Франции, оставив роскошную квартиру в Париже, в которую с тех пор она так и не вернулась. Спустя 70 лет квартиру, наконец, открыли“.

Представляю себе, что там — пылищи скока. Семьдесят лет — стало быть, две тыщи двенадцатый.

Что, говоришь, у нас такого не могло бы быть?

Почему? А, типа, тридцать седьмой, совслужащая, опасаясь внезапного ареста, бежала в архангельскую деревню, оставив квартиру в Москве? Сгинула, и вот квартиру открыли?

Да может, легко. Легко. Слышал о композиторе Богословском? Есть известная жестокая шутка приписываемая Богословскому, про то, как он гербовой частью пятака опечатал квартиру своего товарища Владимира Хенкина, и тот неделю где-то прятался.

Так что — легко.

Опечатай, да и дело с концом до новой власти простоит. Если бы в моём любимом романе комната лётчика Севрюгова была отпечатана пятаком, вся Воронья слободка ходила бы мимо на цыпочках. Советский человек любой сложности замок мог сломать, а вот эта бумажка была, что броня.

Другое дело, что в этом случае — ну, чтобы простоять семьдесят лет — бумажка должна быть розыгрышем.

Ну или там какая иная бумажка с распределением жилплощади новым хозяевам под шкаф завалилась.

Годы идут, соседям в коммуналке радость — меньше по утрам очередь в сортир, ЖЭК информации не имеет, пауки в углах мирно едят мух, а музей советского быта ждёт открытия.

Ну — это когда бумажку снимут.

Кстати, парижская история мне представляется довольно невероятной. Потому как шурин мой имел дело с французскими налоговыми органами, они какой-нибудь налог и с того света настанут, а за недвижимость, так уж наверняка.

Так что можно предположить, что кто-то его платил (так и общую коммуналку), а это уже не так поэтично.

Ну, конечно, она могла быть съемная, но тогда нужно допустить, что что-то случилось с хозяевами, что её сдавали. К примеру, поручили дела адвокатской конторе, а банк автоматически перечислял деньги по обязательным платежам. Теоретически можно допустить, а практически не очень. Мне кажется более вероятным, что состоятельная женщина платит за всё, а не едет домой по своим психиатрическим (скажем) причинам. Отрадно то, что сосед сверху её ни разу не залил.

Всё может быть у нас.

И, одновременно, ничего нигде быть не может».

Он говорит: «Дело в том, что есть определённый возраст, когда мужчины начинают помирать.

Это примерно так же, как с военными ракетами.

Большинство из них устроено так — там сначала что-то подбрасывает их в воздух, а уж потом стартует основной движок. На подлодках обычно их сжатым воздухом выбрасывают, ракета подлетает над водой, а потом у неё включается маршевый двигатель.

Так вот, с мужчинами — то же самое. Есть нормальный возраст (сейчас это около сорока-сорока пяти), до которого дотягивают те, кто не имел никаких явных патологий. То есть, на игле не сидел, стритрейсером не был и т. п.

А потом организм начинал сыпаться — если ты, конечно, не начал бегать по десять километров через день. Ну, или если ты не фанатик, что верит в своё предназначение, в свою церковь, в свою музыку, свою науку или что-нибудь подобное.

Тут не только в чистом здоровье дело, а в том, что внутри головы.

К примеру, начинают мужчины нервничать, бросаются во всякие приключения, и нате — лежат они на горном склоне, похожие на карасей в сметане.

То есть, время от времени организм спрашивает: „Ну, что, пора?“ — такой вот внутренний диалог происходит. В кино он обычно закадровым голосом озвучивается.

И если подсуетиться, упредить, то следующий раз он спросит лет через двадцать. Ну, или там через десять.

Так что видал я много людей, что были людьми постепенными. Ставили в жизни по маленькой, начинали бегать по утрам и вечером, не когда нужно было сбрасывать вес, а задолго до сорока. Если кто-то, очертя голову, бросался в какую-то восточную брахмапутру, то был не жилец, но вот те, кто сочетал липовый цвет и пророщенный рис, немного алкоголя и пробежки по утрам — те, да, жили долго.