Дама номер 13 - Хосе Карлос Сомоса

Ракель стояла с другой стороны кровати.

– Она не позволила тебе умереть, – сказала она. – Прежде чем выйти, закрыла раны и сохранила тебе жизнь. Пока что не хочет терять свое вместилище, – прибавила она с иронией.

Тут он задал наконец тот вопрос, который был для него важнее всего. Вместо ответа друзья его взглянули по направлению столовой.

С сильно бьющимся сердцем он приподнялся и, пошатываясь, вылез из кровати. Проигнорировал совет Бальестероса полежать спокойно еще хоть немного. Ничто и никто не помешает ему сделать то, что он хочет. Ничто и никто не остановит его в этот момент.

Он хочет увидеть ее.

Он открыл дверь спальни и заглянул в столовую.

– Привет, Саломон.

Она сидела на полу в луже воды, в центре нарисованного белого круга, обхватив колени, такая же мокрая, как и он, волосы пристали ко лбу, облепили скулы. Совершенно голая, кожа голубоватого оттенка, словно она провела уйму времени в морозильной камере. На ее улыбающемся лице читалось презрение, которого Рульфо никогда раньше не замечал.

Но, вне всякого сомнения, это была

она

и впервые в жизни он, глядя на нее, ощутил себя в аду.

И тут он понял, что и внешность ее была иллюзией, хрупким образом. Дамы могли быть волчицами, гепардами, змеями или совами. На самом деле у них не было какого-то одного облика, это все были образы, которые создала поэзия, вещи, которые живут в закоулках языка, неких глубоких логогрифах. Дама номер тринадцать познакомилась с ним и выбрала его – кто знает почему, – чтобы в нем поселиться. Как сказала Ракель, в этом не было ничего личного – чистой воды случайность.

Бальестерос и Ракель вошли в столовую и заняли два стоящих по обе стороны от круга стула. Рульфо остался на ногах. Заключенное в круг существо с улыбкой глядело на него.

Ракель, не повышая голоса, начала говорить:

– Мы заставили тебя выйти. Ты должна сказать нам, когда состоится следующее собрание. И должна дать нам туда доступ.

Дама, казалось, ее не слышала. Она продолжала смотреть на Рульфо.

– Разочарован? – произнесла она хриплым голосом.

– Нет. Теперь уже нет. Беатрис была красивым обманом. А ты – всего-навсего отвратительная правда. Нет, не разочарован.

– Немыслимо. – Она широко распахнула свои большие зеленые глаза. – Ты все еще меня любишь.

– Скажи, когда вы снова собираетесь, – настойчиво повторила свой вопрос Ракель.

Беатрис резко повернула голову, как будто ее разговор с интересным для нее человеком оказался прерван нежелательным собеседником:

– Привет, Ракель. Эта внешность посторонней очень тебе идет.

– Когда вы снова собираетесь?

– Где твой малыш, Ракель?

– Когда вы снова собираетесь?

– Твой сын шлет тебе привет. Хочешь его увидеть?

Повисла тишина, но не полная: женщина, или чем там было это нечто, скорчившееся в середине круга, время от времени издавала едва слышное мурлыканье больной кошки, как будто воздух резонировал, проходя по ее горлу. Внезапно Ракель обратилась к Рульфо:

– Ты когда-нибудь писал стихи, вдохновленные Беатрис?

– Только одно. Когда она умерла.

– И ты можешь его быстро найти?

– Я знаю его наизусть.

– Сколько в нем строк?

– Четырнадцать.

– Прочитай первые четыре, пожалуйста.

Вначале казалось, что он не слышал просьбы Ракели. Он внимательно смотрел в лицо Беатрис. Дама все еще улыбалась, но явно насторожилась, как будто не слишком хорошо понимала, чего от них можно ожидать.

– Саломон?

– Да.

– Прочитай первые четыре стиха, пожалуйста.

Он глубоко вздохнул и порылся в памяти. Делать особых усилий не пришлось. Повторяемые еще и еще раз, выученные наизусть стихи рождались в его устах легко, как и его слезы. Сначала голос его дрожал, но вскоре зазвучал твердо: