Былое и выдумки - Юлия Винер

Сама не могу объяснить, почему все это вызвало у меня отвращение. Мой приятель ведь был совершенно прав. Они ведь, давая нам, искренне считали, что совершают добрый поступок, помогают бедным иммигрантам. А мы и были эти бедные иммигранты. Совершить добрый поступок всегда приятно, опять же заслуга перед Господом. И от них безусловно не убудет. Так чего же это я такая чистоплюйка? Сама же признаюсь, что жалела, когда отказалась от подаяния того симпатичного миллионера. И ведь я, как правило, охотно принимала помощь от друзей, в том числе и денежную. И сама не раз помогала. Может быть, в этом все и дело? У американцев я могла только взять, а дать им ничего не могла?

Ну да известное дело, облагодетельствованный редко испытывает большую любовь к благодетелю.

И еще я думаю, что к моему отвращению примешивалась немалая толика зависти. Банальной зависти к человеку, которому ничто не мешало и брать и просить.

Видя мои собирательные успехи, «Призыв» не пожалел усилий и денег, продлил мне на месяц и визу, и обратный билет.

И напрасно они это сделали. Чем ближе к концу моего пребывания в Штатах, тем менее продуктивны становились мои выступления. Я к тому времени успела приодеться (и приобуться), стала лучше выглядеть. Перестала бояться собраний и гостиниц. Перестала от смущения ронять из рук разные предметы и сбивать на своем пути стулья. Американский мой язык сильно усовершенствовался, я понимала теперь больше половины того, что мне говорили, и сама набралась и американских идиом, и американского акцента.

И – увы. Все это делало меня менее интересной, менее трогательной в глазах моей аудитории. Они уже не говорили между собой, какая она «cute», эта советская израильтянка. Хотя рассказывала я теперь гораздо лучше, вставляла в прежнюю мою «легенду» множество живописных деталей, для которых у меня раньше не хватало слов, слушали меня хуже и денег давали меньше. Начальство «Призыва» видело, что ценность моя для попрошайных целей снижается и скоро опустится ниже расходов на мое содержание и разъезды. И дней за десять до обратного рейса меня перестали использовать вне Нью-Йорка. А в самом Нью-Йорке почва была уже многократно пропахана и значительно истощена. Поэтому за последние десять дней у меня было всего три встречи с жертвователями, все довольно скудные.

Зато у меня появилось теперь кое-какое свободное время, чтобы пообщаться с людьми по собственному выбору. Людей таких было немного, но встречаться с ними, ничего у них не вымогая, было куда приятнее!

В «Объединенном Призыве», учреждении насквозь бюрократическом и весьма холодном, на одном из нижнекомандных мест сидела на удивление живая и теплая молодая женщина по имени Тина. Она была секретарем и правой рукой кого-то из главных боссов. Как его звали, как выглядел – не помню, а ее помню отлично.

Тина, единственная из имевших со мной дело чиновников, сразу догадалась, что я постоянно хожу голодная. Как же так? Я ведь имела право заказывать в номер гостиницы любую еду? Да, но в номере я бывала редко, в основном ночевала, а на рестораны у меня не было ни времени, ни денег. В перерывах между выступлениями меня неизменно угощали кофе с какой-нибудь сладкой булочкой, а мне хотелось супа и мяса. К тому времени, как я добиралась до гостиницы, ни супа, ни мяса получить было уже нельзя. О том, что в Нью-Йорке, как и в других городах, полно дешевых ночных забегаловок, я еще не знала, да и не сумела бы их найти.

Как только я входила по какому-нибудь делу в приемную, где сидела Тина, она, со словами «пора обедать!», немедленно снимала трубку и заказывала из соседней деликатесной лавки суп, бутерброды с холодным мясом и кофе.

– Ты ведь составишь мне компанию? Контора платит. А то мне одной неохота, – говорила она просительным тоном, так, что у меня не возникало ощущения, что это делается специально для меня, голодной и нищей.

Стандартная «деликатесная» еда в картонных стаканах казалась мне очень вкусной, и я не сразу заметила, что сама Тина больше пила кофе и отщипывала кусочки от бутерброда, оживленно при этом со мной разговаривая. Но и когда заметила, я не стала ничего говорить, меня ее тактичность тронула, и не стоило портить дело какими-нибудь нелепыми извинениями и объяснениями.

Поскольку мне все время приходилось иметь дело с состоятельными американскими евреями, из которых следовало любыми способами выдоить деньги, а с другими, обыкновенными американцами близко встречаться не приходилось, то у меня очень скоро создалось не слишком лестное представление о населении США вообще. Представление очень упрощенное и во многом ложное. Тина, женщина добрая и без лишних претензий, первой поколебала это мое представление.

Начать с того, что Тина принадлежала к тому, что по-английски называется «lower middle-class», то есть весьма небогатая. Кроме пристойного жалованья у нее не было ровно ничего. Из этого жалованья она должна была платить за квартиру – как все люди этого класса, она жила в наемной квартире, даже не думая о том, чтобы приобрести в обозримом будущем собственное жилье. Жила она в приличном квартале, квартира (bed-sitter, то есть попросту одна комната) стоила недешево. На эту же зарплату она должна была «содержать себя в порядке», то есть всегда быть хорошо подстриженной и причесанной, подкрашенной и, главное, одетой.

Как-то раз она пригласила меня к себе домой. Мне очень понравилась ее полупустая квартирка, где была только кровать, стол со стульями и вдоль всех стен встроенные шкафы.

– Как здорово, что у тебя мало мебели, – сказала я ей.

– Здорово! – усмехнулась она. – Да меня на мебель просто не хватит. Спасибо, на это хватило, – и она махнула рукой кругом, на шкафы.

– А я думала, это такой стиль. Зачем же тебе их столько?

Она подошла к шкафу и растянула в стороны две дверцы. Открылся длинный стройный ряд вешалок с брючными костюмами. Растянула две соседние дверцы – такой же ряд платьев. И дальше – разноцветные юбки, жилетки, блузки, свитера… В коридорном шкафу висело полдюжины пальто, два меховых жакета, на полке лежали шляпки и шапки…

– Да ты их что, коллекционируешь? – в остолбенении спросила я.

– Я стараюсь сделать карьеру.

– А? – я ничего не понимала.

– Надо всегда выглядеть. Не пойду же я на работу два дня подряд в одном наряде. Самое раннее – через месяц-полтора.

– Но почему?

– Что почему? – теперь не понимала меня она.

– Если одежда красивая и тебе идет, то почему нельзя два дня подряд? И даже три?

Тина пожала плечами:

– Не знаю почему. Знаю только, что нельзя, если хочу делать карьеру. Вот и приходится чуть не каждое воскресенье таскаться по магазинам, искать хорошие распродажи.

– Еще покупать?! Куда же ты все это денешь? Тут и так полно!

– Как раз собираюсь отнести часть в магазин подержанных вещей. Все-таки копеечка.

– Да у тебя тут все почти что новое!

– Ну да, иначе не примут. Кстати, жалко, что ты большая, а я не очень. Взяла бы себе что-нибудь.