Серебряный меридиан - Флора Олломоуц

— Слово должно быть, как «театр», — рассуждал Уилл, — как «дом», «город», «земля».

Однако театр «Театр» уже был.

— Чем плох «Дом»? — спрашивал Бербедж.

— Нет, это мелко. Это же «Вселенная». «Мироздание».

— «Сфера», — предложила Виола.

— «Глобус!» — воскликнул Уильям. — «Глобус!»

Случается, что несколько судьбоносных событий в жизни совершаются почти одновременно. 12 мая Том планировал вывести корабли из порта. 12 июня должно было состояться открытие театра. Осевая линия здания театра отклонялась от севера к востоку на 48 градусов — таким образом, она точно совпадала с осью летнего солнцестояния. По словам звездочета, это было лучшим временем для открытия нового дома.

— Том, а нельзя вам задержаться на месяц? — Уилл не мог поверить, что Виолы не будет на первом спектакле в «Глобусе».

— Прости, Уилл, нет. Не только на суше живут по звездам.

После прощания с ними Уилл спасался от приступов тоски, погружаясь в работу над новой пьесой, предназначенной специально для открытия. На премьере он играл Брута, а Бербедж — Цезаря. Едва прозвучали финальные слова, Уильям поднял глаза на галереи и увидел ее. Память сделала все, чтобы в этот миг он забыл, как изменилась их жизнь месяц назад. Мгновение, когда он понял, что чувство обмануло его, вернув в действительность, он запомнил навсегда. Боль была невыносимой. Глотнув воздух, стараясь устоять, он схватился за плечо Бербеджа, изображая дружеское объятие, а на самом деле стараясь удержаться на ногах. Свет померк, перед глазами наплыло густое розовато-серое в зеленых и желтых узорах марево, грудь давило и резало так, будто это он сам, а не Брут бросился минуту назад на собственный меч.

— Дик, — едва слышно сквозь полуоткрытые губы проговорил он. — Не отпускай меня.

Бербедж увидел крупные капли пота на его бледном лице.

— Что с тобой?

— Уведи меня, — прошептал он, и они, медленно отступая, вышли в дверь задника сцены.

Уилл осел на руках Бербеджа, точно из него вынули кости.

— Лекаря! — крикнул Ричард.

— Ничего, — прохрипел Уилл. — Я потерплю.

И он терпел, превозмогая себя и желание броситься на ближайший корабль, идущий в Венецию. Оставаясь один, он выл от тоски, как ребенок, брошенный в доме. Всюду он видел и не находил Виолу, которая была ему сестрой, матерью, другом, порой любимой игрушкой, защитником, лекарем, кормилицей — его чернильницей, его пером, его словом, его наградой, его отражением.

Может ли человек жить без своего отражения? Часто он ставил перед собой зеркало и разговаривал с ним, всматриваясь в собственные черты, не в силах отвести глаза от ее глаз, которые видел в зеркале, в которых видел ее. Нежно взятые руками уши вместе с локонами, взгляд чуть исподлобья с улыбкой, лоб, прижатый к его лбу. Думая о ней, он всегда вспоминал эту их позу — полуобъятие, полуприкосновение — самое глубокое, самое сердечное. Он плакал, сгибаясь и сжимая пальцами локти, словно ударившись об острый угол.

Джон Хеминг и Генри Кондел видели, что с ним творится что-то неладное, но отвлеченные делами нового театра, далеко не сразу заметили, что Себастиан словно испарился. Единственное, что однажды Уильям пробормотал при них, и они услышали: «Отныне один лишь я — все дочери отца, все сыновья его…»^[178]

— Уилл, что-то давно не видно Себастиана?

— «Один лишь я — все дочери отца…»

— Перестань говорить загадками!

Больше они ничего не добились.

— Плохо дело, — сказал Джон. — Не иначе, с ней что-то стряслось. Ты ее видел?

— Нет, уже давно. А он точно рассудком помутился.

— Надо спросить Филда.

— Она ушла от меня, ничего не объясняя, в мае, — ответил им Ричард.

А что за причина? Он не знает. А видел ли он ее после ухода? Нет, ни разу.

Их поиски ни к чему не привели. Джек был подавлен. Филд явно растерян. Виола исчезла. Словно ее и не было. Близким друзьям ее и Уильяма в реальность случившегося верилось с трудом.

В течение года Уилл вытаскивал себя из пустоты. Мостом над пропастью были весточки от сестры, которые она слала ему при каждом удобном случае. А друзья и работа просто не давали ему покоя. Как-то Бен Джонсон обратился к нему с предложением присоединиться к созданию и изданию поэтического сборника, в котором участвуют он, Джонсон, Марстон, Чэпмен и другие поэты, не пожелавшие открыть свои имена. Выслушав, в чем заключалась идея, Уильям согласился и взялся сам найти издателя. Он понял, что исчезновение Виолы вызвало печаль во многих сердцах и что не только он не мог забыть ее.

В 1601 году в издательстве Ричарда Филда по заказу Эдварда Блаунта под именем Торквато Челиано (Торквато Скрытного) вышел в свет сборник стихотворных произведений. Это был перевод с итальянского Роберта Честера, как значилось на титульном листе. Сборник назывался — «Жертва Любви, или Жалоба Розалинды, аллегорически затеняющая правду о любви и жестокой судьбе Феникс и Голубя». Под заглавием стоял издательский знак Филда — «Якорь надежды» — Anchora Spei. На титульном листе было написано — «Mutare dominum non potest liber notus»^[179].

Сборник Честера был посвящен теме преданного служения искусству двух любящих сердец. Авторы произведений, включенных в него, назвали героев «Феникс» и «Голубь», которые сгорели в пламени служения Аполлону. Но «царственный Феникс поднялся из пламени, и это блестящее создание будет долго удивлять мир». За поэмой «Жертва Любви…» следуют страницы со стихами, написанными «Пафосским Голубем для прекрасной Феникс», как значится в подписи. В них немало строк совпадает дословно с текстами пьес, идущих на сцене «Глобуса». Голубь говорит Феникс: «Я буду твоим неизвестным голубем… Свои чувства и занятия я скрою, лишь эти строки могут открыть тайну моего сердца». Он называет свою возлюбленную то «он», то «она».

Между четвертым и пятым стихотворениями в сборник включена поэма: