Сфагнум - Виктор Мартинович

— Пил.

— А где пил?

— Не помню.

— Эх, Кабан, Кабан, даже жалко тебя. Никакого раскаяния. Ты зачем человека убил? А?

— Я? Человека?

— Да, ты, человека.

— Как убил?

— Из пистолета, Кабанов. Два отверстия в человеке оставил. Одно входящее, другое — выходящее.

— Да не может быть, Выхухолев, да ты что! Не убивал я!

— Ты еще скажи, что магазин ты не вскрывал.

— Какой магазин?

— Ну как какой? У вас там в Малиново один магазин. От «Райпотребкооперации».

Кабан примолк: он пытался вспомнить ночную вылазку в магазин, но не помнил ее. Но — что его пугало — не мог он припомнить и другого ночного воспоминания, ухватившись за которое, он мог бы убедить самого себя, что в магазине не был. Более того, похолодев, он осознал, что идея грабануть магазин «Райпотребкооперации» не однажды приходила к нему в голову, когда собранных в лесу грибов, выловленных в речке карасей, выкопанной у соседа картошки никто не покупал, а выпить хотелось. Тем более, что решетка в магазине была сделана бестолково, как он заприметил.

— Выхухолев, ты скажи мне: как этот магаз вскрыли?

— Ну, а как его можно вскрыть? Разбили окно, в окно руку просунули, дверь открыли — и всей науки.

— И что, там на окне не осталось никаких доказательств? Ну, в смысле, что это не я?

— Нет, Кабан, все как раз говорит, что это сделал ты. А алиби у тебя нет.

— Как нет, есть! — уцепился подозреваемый за обнадеживающее слово.

— Какое у тебя алиби? Где ты был ночью?

— Дома, спал.

— Это не алиби, Кабан. Видел тебя кто-нибудь спящим?

— Не, ну ты чудишь, Выхухолев. Кто меня мог видеть спящим? Баба от меня, ты же знаешь, ушла.

— Ну вот, стало быть, ты убил.

— Кого убил?

— Нет. Хмыря какого-то, я сам его не знаю.

— А что за хмырь?

Выхухолев достал худенькую серую папку с надписью «Дело №» и вытряхнул из нее несколько снимков. Отобрал самый жуткий, с мертвым лицом, снятым крупным планом, и протянул Кабанову. Зрелище разверстого рта парализовало страдающего похмельем человека.

— Знаешь его? — уточнил Выхухолев.

— Не знаю. Мерзкий какой-то, когда мертвый. Не знаю, когда живой, а мертвый мерзкий. А что за он? С чего мне его убивать? Не, Выхухолев, это дурость какая-то. Образовался у тебя висяк, так решил ты на меня его определить. Только я не возьму, не убивал, не, ни хуя, я вообще никого в своей жизни не убивал, только кур и кабана, но они не в счет.

— Не убивал, значит?

— Не убивал. Выхухолев, отпускай уже, мне похмелиться надо, — Кабан встал, показывая, что разговаривать больше не будет.

— Кабан, ну ты понимаешь, что я только предварительную беседу веду?

— Да, понимаю.

— И мне по горячим следам нужно предложить какую-то версию.

— Ну.

— А потом подключится прокуратура, следователи, они будут работать, восстанавливать по деталям, скрупулезно.

— И что? Мне похмелиться надо, Выхухолев.

— И что? А то! Не могу я тебя отпустить, пока мы с тобой документ не напишем.

— Что за документ?

— Чистосердечное признание. Тут процедура такая. Пришел, пока признание не напишешь, придется тебя мариновать.

— А если напишу?

— Сразу свободен.

— Да ну.

— Ну да, Кабан! Ты про майора Пронина книжку читал?

— Не, не читал.

— А напрасно. Интересный детектив, о работе в органах. Так там все написано. Ты должен написать признание, что виновен, а потом прокуроры и следователи будут восстанавливать каждую деталь, доказывать, что ты не виновен. А вину у нас в стране вообще суд устанавливает.

— И что, я свободный сразу буду?

— Ну конечно, свободный. Но для освобождения нужно основание.

— Что за основание?

— Я ж говорю, чистосердечное признание. Готов написать?

— А без этого нельзя уйти?

— Не, Кабан, без этого нельзя уйти. Либо пиши признание, либо сиди тут до упаду.

— И что написать?

— Ну все, как было, как пришел, как убил.

— Да я ж не убивал!

— Да понятно, что не убивал, но бумага нужна, иначе тебя нельзя отпускать. А то как это — человека я задержал, допросил, а бумаги нет. Беспредел это?

— Ну да, беспредел, — согласился Кабан.

Идея о том, что каждый раз после прихода в милицию должна появляться некая бумага, ему, в целом, понравилась.

— А как я напишу, как я убивал, если я не знаю этого хмыренка и не знаю, как его прибили?

— А ты подумай.

— А если я не так напишу. Это же враньем будет!

— Ну вот следователи это увидят, что вранье, суд увидит. Все поймут, что ты не виновен. Вот тебе бумага, пиши.

— Ну ладно. И что писать?

— Ну вот начни так: «Чистосердечное признание» — по центру сверху.

Кабан сгреб ручку в кулак и, пыхтя от усердия, вывел сложно узнаваемые каракули на листе, оставив кроме слов, еще и жирный след нечистой ладони.

— Что ты написал, дубина? — вскрикнул Выхухолев.

— А что я написал?

— Прочитай.

— Чистосердечное признание.

— «Чистосердечное» пишется в одно слово! Что ты, на фене болтаешь в официальном документе? Как ты додумался, вообще — «чисто сердечное признание»? Ты что, пацанам предъяву пишешь, шконку тебе освободить просишь? Ладно, Кабан, давай я на компьютере текст напечатаю, а ты подпишешь.

— Ну ладно, пусть так.

Подождали, пока загрузится компьютер. Кабан с удивлением обнаружил, что со временем его похмелье не только не отступает, но даже наоборот усиливается. Более того, обстановка милицейского кабинета развивает его в сторону усугубления депрессивности. Тем временем, Выхухолев открыл программу и приготовил указательные пальцы для печати.

— Ну что, рассказывай.

— Да что рассказывать. Не знаю я ничего. То есть, не помню. Пьян же был. Ты пойми, Выхухолев, если я что навсамделе натворил, я отказываться не буду: не по-божески это. Вот если следователи эти твои докажут, то нормально.

— Ладно, давай уже не начинать по второму кругу. Как вы встретились?

— Да не знаю, как встретились.

— Ты думай, Кабан.

Кабан задумался. Процесс выдумывания истории увлек его.