Моя сестра живет на каминной полке - Аннабель Питчер

Думаю, папа считает виноватой маму, поэтому они и возненавидели друг друга. Даже разговаривать перестали. Я ничего в этом странного не видел, пока однажды не пришел в гости к Люку Брэнстону (это когда мы с ним четыре дня дружили), а его родители держатся за руки, и смеются, и болтают без умолку. Наши мама с папой обменивались только самыми необходимыми словами. Ну, там: «Передай соль», или «Ты покормила Роджера?», или «Сними эти чертовы ботинки, я только что почистила ковер».

Джас помнит, как у нас было раньше, и эта игра в молчанку напрягает ее. А мне хоть бы хны, я другого-то и не знал. Один раз на Рождество мы с ней здорово поцапались из-за «Скрэббла». Я треснул ее доской по башке, а она хотела засунуть мне буквы за шиворот. А родители на нас и внимания не обратили. Просто сидели в гостиной и смотрели в разные стороны, даже когда Джас прибежала показать им шишку на лбу.

– Мы с тобой невидимки, – сказала она потом, вытаскивая «М» у меня из-за ворота.

Если бы мы были невидимками… Вот дали бы мне выбирать из любых сверхспособностей, я бы точно стал невидимкой, даже летать мне не так хочется.

– Или как будто мы тоже умерли, – продолжала Джас, извлекая «Т» из моего рукава.

Когда это случилось, мы были на Трафальгарской площади. Мама предложила туда пойти. Папа хотел устроить пикник в парке, а маме хотелось сходить на выставку. Папа любит деревню, потому что вырос в Шотландии, в горах. В Лондон переехал, только когда познакомился с мамой. «Если жить, то только в столице», – сказала она как-то.

Джас рассказывала, что день начался замечательно. Было солнечно, но прохладно – из рта вырывался парок, точь-в-точь как дым от сигареты. Я бросал голубям хлебные крошки и хохотал, глядя, как они пытаются их поймать. Джас и Роза бегали по площади, распугивая птиц, и те шумно хлопали крыльями. Мама смеялась, а папа сказал: «Прекратите, девочки!» Мама возразила: «Они же не делают ничего плохого». Но Джас все равно подбежала к папе, потому что не любила, когда ее ругают. Роза была не такой послушной. Вообще-то, она никогда не слушалась. Джас рассказывает, она и в школе плохо себя вела, вот только сейчас все про это забыли. Джас держала папу за руку, а тот кричал: «Роза, иди сюда!» Но мама отмахнулась: «Оставь ты ее в покое» – и, посмеиваясь, смотрела, как Роза, закинув голову, кружится на месте. Птицы вихрем носились вокруг, а мама кричала: «Быстрее, быстрее!» А потом сильно грохнуло и Розу разорвало на кусочки.

Джас говорит, вокруг стало черным-черно из-за дыма, а в ушах у нее стоял какой-то странный гул – взрыв был ужасно громкий. У нее приключилась баротравма барабанной перепонки, но она все равно слышала, как папа кричит: «Роза, Роза, Роза!»

Потом выяснилось, что это была террористическая атака. Бомбы заложили в пятнадцать мусорных ящиков по всему Лондону, взорваться они должны были в одно и то же время 9 сентября. Три не сработали; взорвались только двенадцать мусорных ящиков, но и этого хватило, чтобы убить шестьдесят два человека. Роза оказалась самой молодой. Никто не знал, чьих рук это дело, пока какая-то мусульманская группировка не заявила в Интернете, что они совершили это во имя Аллаха. Это у них так Бог называется, в рифму со словом, которое я узнал, когда в семь с половиной лет ходил в шахматную секцию, – шах.

По телику показали фильм. Там восстановили все, что произошло 9 сентября. Про Розу там, конечно, ничего не было, потому что ни мама, ни папа не дали своего разрешения, но было интересно посмотреть, что было в других местах. Один из погибших вообще случайно оказался в Лондоне. Его поезд от станции Юстон до вокзала Манчестер Пиккадилли отменили, и он, вместо того чтобы подождать другой поезд, решил прогуляться по площади Ковент-Гарден. Проголодался, купил себе сэндвич, а бумажку выкинул в урну. Тут ему и конец пришел. Если бы поезд не отменили, или он не купил бы сэндвич, или хотя бы съел его на пару секунд раньше или позже, то он не выбросил бумажку именно в тот миг, когда взорвалась бомба. Это помогло мне кое-что понять. Если бы мы не пришли на Трафальгарскую площадь, или если бы там не было голубей, или если бы Роза была послушной, а не такой упрямицей, она осталась бы жива-здорова и наша семья жила бы себе счастливо, как и раньше.

От этих мыслей мне стало как-то не по себе, и я принялся щелкать пультом. Только по телику одна реклама, как всегда. Пришла Джас – голова опущенная – и сказала:

– Папа заснул.

Она с таким облегчением это сказала, что меня начала грызть совесть. Я совсем ей не помог. Сидел тут с орущим телевизором, который заглушал противное бульканье в туалете.

– Завтра ему будет лучше, – сказала Джас.

А я предложил:

– Сыграем в «Угадай рекламу»?

Эту игру я сам придумал. Надо успеть назвать, что рекламируют, раньше телевизора. Джас кивнула, только пошла реклама, которую мы еще не видели, и игры не получилось. Там показывали большой театральный зал, какой-то человек кричал:

– Крупнейший в Британии конкурс талантов поможет вам осуществить свою мечту! Позвоните нам и измените свою жизнь!

Я подумал: вот было бы здорово поднять трубку, будто я взрослый, и заказать другую жизнь, как пиццу или еще что. Я бы себе заказал папу, который не пьет, и маму, которая нас не бросает. Но Джас я бы оставил в точности такой, как есть.

– Ты бы не надевал ее завтра, – Джас кивнула на мою футболку. – Мы будем развеивать прах Розы, папа хочет, чтобы мы были в черном.

А я как заору:

– Шоколадные шарики! – потому что началась реклама моих любимых хлопьев.

* * *

Наверное, я вырос с тех пор, как мы уехали из Лондона. Мне теперь все стало мало. Я надел черные штаны, а поверх маминой футболки – черный джемпер, но футболка все равно выглядывала из-под него. Джас закатила глаза, когда увидала, но папа ничего не заметил. Он поставил урну на кухонный стол и, пока мы завтракали, только на нее и смотрел. Урна была ужасно похожа на великанскую солонку, но, думаю, было бы не очень вкусно, если посыпать картошку Розой.

До моря мы ехали часа два и всю дорогу слушали запись, которую всегда слушаем в каждую годовщину. Раз за разом, снова и снова. Воспроизведение. Пауза. Назад. Воспроизведение. Пауза. Назад. Пленка истерлась, сплошной треск, но кое-что еще можно разобрать. Вот мама играет на пианино, а мои сестры распевают «Ты – мои крылья»: «Ты улыбнешься, и дух мой взлетает. Сила твоя меня окрыляет. В небе парю я змеем воздушным, птицей свободной, хотя и недужной. Стану я лучше, если ты любишь. Пусть даже скоро меня ты забудешь». Они записали это папе на день рождения, месяца за три до гибели Розы.

– Чудесно! – со слезами в голосе проговорил папа, когда Роза исполнила свой сольный кусочек. – Ангельский голос!

Всем, у кого есть уши, ясно, что Джас поет куда лучше. Я ей так и сказал, прямо в машине. Это было проще простого. Мы с ней тряслись на заднем сиденье впритирку друг к дружке. Переднее сиденье досталось Розе. Папа даже пристегнул урну ремнем, а мне про ремень напомнить забыл.