Мрачные души - Артур Шницлер

и странным взором, с руками, заложенными в карманы брюк и вытянутыми под столом ногами, напоминает, как никто и ничто в мире, Пьеро. Зеленый плед висел на перилах и в эту минуту представлялся барону добрым старым приятелем… Но что у него могло быть общего с этим смешным пледом? Уж не сон ли это?.. Он в Мольде… Как странно!.. Будь он тогда поблагоразумней, он непременно телеграфировал бы из Айкса в ответ: «В чем дело? Что тебе от меня нужно, Пьеро?» И вдруг опять он повторил свой вопрос, только несколько мягче и тише:

– Где Клара?..

Певец покачал головой:

– Вот о ней-то и идет дело… Скажи, друг ли ты мне?..

Лейзенбог кивнул в ответ. Он почувствовал легкую дрожь, вероятно, от ветра долетавшего с моря.

– Ну, я твой друг… Чего ты от меня хочешь?..

– Ты помнишь тот вечер, когда мы расставались, с тобой? Когда мы ужинали вместе в Бристоле и ты провожал меня на вокзал?

Лейзенбог кивнул опять.

– Ты, конечно, и не подозревал, что в одном поезде со мною уезжала и Клара Гелль.

Голова Лейзенбога тяжело опустилась на грудь.

– Я так же этого мало, как и ты, ожидал, – продолжал Зигурд. – Вдруг на следующий день утром в зале у буфета я увидел Клару. Она сидела за столиком с Фанни Рингейзер и пила кофе. Тогдашнее ее поведение убедило меня в том, что этой встрече я был обязан одной лишь случайности. Но это была не случайность…

– А дальше? – сказал барон, взглянув на зеленый плед, слегка шевелившийся от ветра.

– Ведь потом она сама мне сказала, что это была не случайность… И с этого утра мы стали всегда вместе: Клара, Фанни и я… Мы вышли из вагона у одного из ваших восхитительных маленьких австрийских озер, и поселились в прелестном домике, среди воды и леса, далеко от людей… Мы были очень довольны и счастливы…

Певец говорил так медленно, что Лейзенбогу казалось, что он не выдержит и сойдет с ума.

«К чему он меня сюда пригласил? – думал барон. – Что ему от меня нужно?.. Неужели Клара ему обо всем рассказала?.. Что с ним?.. Почему он на меня так пристально смотрит? И зачем это я сижу здесь, в Мольде, на веранде с Пьеро?.. Когда же кончится этот долгий сон? Быть может, я в объятиях Клары?.. Быть может, та первая ночь все еще длится?..» И он стал напряженно рассматривать окружающую обстановку.

– Ты мне не будешь мстить? – спросил неожиданно Зигурд.

– Мстить?.. Но за что?.. Что случилось?.. – спросил Лейзенбог, которому его собственные слова казались долетавшими откуда-то издали.

– За то, что она меня в конец погубила, и я теперь пропащий человек…

– Но расскажи мне все наконец, – сказал Лейзенбог твердо и сухо.

– И Фанни Рингейзер была с нами, – продолжал Зигурд. – Ведь правда она хорошая девушка?..

– Да, она добрая девушка, – сказал Лейзенбог и в ту же минуту живо представил себе полутемную комнату с синей бархатной мебелью и репсовыми драпировками на окнах, комнату, где несколько сот лет назад он разговаривал с ее матерью.

– Она довольно-таки недалекая девушка, ведь правда?

– Может быть, – отвечал Лейзенбог.

– А я знаю, наверное, – сказал Зигурд. – Она и не подозревала, как мы счастливы были вдвоем… – И он смолк.

– А дальше? – сказал Лейзенбог в ожидании.

– Как-то утром Клара еще спала, – начал снова Зигурд свой рассказ. – Она всегда долго спала по утрам. А я гулял по лесу… Вдруг подлетает ко мне Фанни: «Бегите, господин Ользе, пока не поздно… Уезжайте, потому что вам опасность грозит!..» И как это ни было странно, Фанни сначала ни в каком случае не хотела ничего говорить… Но я стал настаивать и узнал наконец, что за опасность мне угрожала. Ах, она думала, что меня еще можно спасти, иначе она мне ничего б не сказала!

Зеленый плед на перилах развевался, как парус, а лампа на столе горела неровным и трепетным светом.

– Ты помнишь тот вечер, когда мы собрались все у Клары? Утром в этот день Клара ездила с Фанни на кладбище и на могиле князя открыла подруге страшную тайну…

– Страшную? – Барона бросило в дрожь.

– Да… Ты ведь знаешь, как умер князь? Он упал с лошади и жил еще час…

– Я это знаю…

– При нем не было никого, кроме Клары…

– Я знаю…

– Он никого не желал видеть, кроме нее… И вот, на смертном одре он произнес заклинание…

– Заклинание?

– Да… «Клара, – сказал князь, – не забывай меня… Я в могиле не буду спокоен, если ты меня позабудешь». – «Нет, я никогда не забуду тебя», – ответила Клара. «Ты клянешься мне в этом?» – «Да, я клянусь…» – «Клара, я люблю тебя и должен умереть…»

– Кто говорит это? – воскликнул барон.

– Я говорю, – отвечал Зигурд, – говорю устами Фанни, а Фанни – Клары, а Клара – устами мертвого князя… Разве ты не понял?..

Лейзенбог весь обратился в напряженный слух. Ему казалось, что он слышит голос покойного князя, звучащий в тишине из глубины заколоченного гроба…

– Клара, я люблю тебя и должен умереть!.. Ты так молода, а я умираю… Я знаю, что на мое место придет другой… О, это будет наверное!.. Другой вместо меня будет обнимать тебя и будет счастлив с тобою… Он не должен, не смеет!.. Я проклинаю его!.. Ты слышишь, Клара: я его проклинаю!.. И первый, кто поцелует эти губы, кто обнимет это тело, пойдет в геенну… Клара, небо слышит проклятия умирающего!.. Берегись!.. Пусть же и тот бережется… Вы оба будете в аду!.. Вас ждет безумие, страданье и смерть!.. Горе! горе! горе!..

Зигурд, в устах которого звучал голос умершего князя, поднялся с места и стоял высокий и плотный, в своем белом суконном одеянии, устремив взор в светлую ночную даль. Зеленый плед свалился с перил наружу. Дрожь ужаса охватила барона и сковала все его члены. Он хотел закричать, но голос не поддавался: барон только мог открыть рот… В эту минуту он перенесся мыслями в небольшой зал преподавательницы пения Эйзенштейн, где он увидел Клару впервые… А на эстраде стоял Пьеро и говорил, словно произнося монолог:

– С этим проклятием в устах умер князь Беденбрук и… Так слушай же: тот безумец, в чьих объятиях она находилась и над которым должно исполниться проклятие… это я… я…

Эстрада с громким треском рухнула и на глазах у Лейзенбога погрузилась в море. А он сам, бесшумно, как манекен, повалился навзничь вместе со стулом.

Зигурд вскочил и стал звать на помощь. Пришли два лакея, подняли бесчувственного Лейзенбога и положили в