Семь утерянных драхм - Станислав Сенькин

Подобные мысли приходили ко мне оттого, что я сам не смог соответствовать званию православного священника. Честно говоря, я оставался заурядным священником благообразной наружности, к алкоголю был равнодушен, сильному гневу не подвержен. Если встречать по одёжке, я был очень даже не плох, что позволяло мне достойно представлять Церковь как перед лицом её верных чад, так и перед заблудшими овцами.

Вот только я пришел в Церковь не для того, чтобы стать лубочным попом, а для того, чтобы служить нашему Создателю в вере и истине! Не этого Я ожидал от себя, не к тому шел…

Но выбирать теперь не приходилось. Что есть — то есть, думал я. Во всяком случае, моя семья не бедствует. А об остальных пусть позаботится Господь Бог, обещавший не оставлять прибегающего к нему с молитвами. Я знал, что подобные мысли граничили с кощунством; да что там говорить, я был похож на тех самых попов, каких честили в своих агитках безбожные атеисты…

Моя внутренняя деградация, наконец, дошла до крайней степени, о чем я уже упомянул. Я выгнал нищих с паперти, клеймя их позором и пугая гневом Божьим…

…Один из попрошаек — большой нечесаный детина с колючим взглядом — резонно заметил мне в ответ, что мне самому следует опасаться гнева Божьего, раз я с такой яростью ополчаюсь против убогих нищих.

— Это ты-то убогий нищий?! — рассвирепел я, услышав упрек. — Это ты-то убогий нищий?! — Наверное, впервые в жизни я понял выражение: гнев опьяняет. Подняв с земли длинный брусок, я с угрожающим видом сжал его в руках и пошел на детину, который только нахально скалился в ответ. — А ну, убирайся отсюда, а то…

— А то что?! — не смутился детина, обнажив полусгнившие зубы. — Бить меня будешь?! Ну, ударь! — детина сделал два шага вперед, а я инстинктивно попятился назад. — Ну, ударь, давай, чё ты?!

Был момент, когда показалось, что у меня не остается выбора. Правда, и детина мог запросто намять мне бока…

— Отец Димитрий, да оставьте вы этого хряка! — весьма кстати подошел казначей Василий, возможно, предотвратив рукоприкладство детины или мое глубокое нравственное падение. — А ты, Соловей, лети-ка отсюда. Чего искушаешь?!

Детина по прозвищу Соловей неуверенно покачнулся, он явно уважал Василия больше, чем меня. — Я не искушаю! Это вот батюшка нас погнал…

— Иди — давай, — тон Василия был примиряющим. — Если погнал, значит, так надо. Смирись, брат!

Соловей презрительно сплюнул на землю. — Да пошли вы все! — затем развернулся и ушел прочь.

Василий с каким-то веселым любопытством посмотрел на меня. — Что у вас тут произошло-то, отец Димитрий?

— Да вот, искусил проходимец! — Я почувствовал, как мое лицо наливается стыдливым румянцем. В сердцах бросил на землю брусок, и начал остервенело отряхивать руки от грязи. — И вообще — надо запретить нищим просить милостыню на праздники. Гнать их всех в шею!

— Как это запретить? — удивился Василий. — При отце Илие…

В моем сердце вновь закипел гнев. — Кажется, я здесь настоятель! — Мой гнев перешел и на Василия. — Зачем переворачиваете мои слова?! Я не говорил, что запретить! Просто… пусть подходят прежде ко мне на благословение. Если я благословлю, пусть просит, мне лично не жалко. Прихожан жалко! А всяких алкашей, как этот ваш Соловей, надо поганой метлой гнать от храма, потому что… Потому что они не дают реально нуждающимся места на паперти. В наглую клянчат, вымогают и потом пьют-гуляют на эти деньги. Пригрелись что-то они у нас. Гоните их прочь!

— Хорошо-хорошо, — казначей быстро согласился со мной. — Я буду говорить нищим про ваше благословение. — Василий кашлянул в кулак…

Этим же вечером, при прочтении евангельских строк, в которых Спаситель обличал богатых, в мою душу проник страх.

Поначалу это были краткие приступы паники, мне казалось, что я скоро умру и попаду не в райские обители, а в ад. Я не мог погасить этот страх ничем, кроме напряженной внутренней молитвы, в которой я просил Бога простить меня и растопить ожесточенное сердце. Панические приступы страха ставились все сильней и продолжительней. Иной раз казалось, что я скоро сойду с ума. В эти страшные моменты я становился жалким трусом, который не хочет оставлять свою благополучную мещанскую жизнь и отправляться в неизвестную страну смерти.

Нищих, которых когда-то прогнал с паперти, я просто возненавидел. Мне казалось, что именно из-за них у меня и начались все эти проблемы. Так не могло продолжаться долго, и я решил, невзирая на стыд, прийти к отцу Илие и выложить все это на исповеди. Я пришел в его небольшую квартиру уже вечером. Верочка — духовная дочь батюшки, которая взяла на себя труд ухаживать за престарелым священником, смерила меня недовольным взглядом. Словно говорила: «Не знаете, что ли, что батюшка болеет, прежде чем придти, могли бы и позвонить». Я смущенно извинился, снял ботинки и проворно прошел в келью.

Отец Илия, несмотря на утомительные боли в грудине, принял меня ласково. Он слушал меня долго и не перебивал. Наконец, тяжело вздохнул и сказал:

— Ты должен простить всех этих неимущих, иначе не будет покоя твоей душе.

— Как?! — удивился я. — Это они — несчастные люди должны простить меня за мое жестокосердие. Им гораздо тяжелее, чем мне. Бедные страдальцы! — Я тяжело вздохнул, впрочем, несколько наигранно. — А я вот такой злодей.

— Ты должен простить их, — повторил отец Илия.

— Как, за что?! — вновь удивился я, не понимая духовника.

— А за что ты их ненавидишь? Неужели за то, что они такие бедные страдальцы? — Отец Илия пристально посмотрел на меня. — Отвечай честно, по правде. Ты ведь не любишь их, оттого и беспокоен?

Я немного помолчал. Затем поправил очки и строго ответил. — Да, не люблю.

— А за что?

— Во-первых, они пьют, пьют как скоты, теряя человеческий облик. Я имею в виду….

— Знаю, кого имеешь в виду. Продолжай. — Отец Илия закрыл глаза. Это значило только одно — батюшка молится.

— Ну, что ещё! Сколько ни давай им возможностей к исправлению: корми, одевай, обувай, — кончится всё очередным запоем. А вместо покаяния — лживые сопли или того хуже — проклятья и угрозы. — Я замолчал, виновато глядя на батюшку. В этот момент отец Илия открыл глаза и спросил:

— Что ещё?

— Что ещё? Ах, да! Они непрестанно клянчат денег, изворачиваются как змеи, стремясь выманить у меня что-нибудь. Хоть что-нибудь, ради спортивного интереса, наверное. — Я презрительно ухмыльнулся. — К примеру, купил недавно одному часы-будильник. Говорил, что на молитву не хочет просыпать. А он взял да и пропил их в тот же день, выменял на чекушку в ларьке. Потом нахально явился ко мне и попросил купить такие же. А эти, мол, украли. Эх, гопота подзаборная! — Я с грустью посмотрел на духовника. — Отец Илия, что же мне делать? Я действительно не люблю этих оборванцев. Они лгут, воруют, бездельничают…

Отец Илия мягко перебил меня: