Дети нашей улицы - Нагиб Махфуз

На рассвете отец вышел из своей комнаты и направился в сад. Адхам наблюдал за ним из самого дальнего угла зала. Умайма стояла в темноте позади, вцепившись в плечо мужа. Они прислушивались к тяжелой поступи отца, но не могли определить, в какую именно сторону он идет. Прогуливаться в этот час без фонаря и сопровождающего было привычкой аль-Габаляуи. Шум шагов смолк. Адхам обернулся и тихо спросил Умайму:

— Может, лучше вернуться?

Она подтолкнула его вперед, прошептав на ухо:

— Будь я проклята, если желаю зла хоть одной душе!

Сжав в кармане свечку, в мучительном волнении Адхам сделал несколько осторожных шагов. Он двигался на ощупь вдоль стены. Рука наткнулась на дверную ручку.

— Я останусь здесь и буду сторожить. Иди спокойно, — прошептала Умайма.

Он протянул руку, толкнул дверь, та поддалась, и он убрал руку. Неуверенно Адхам ступил внутрь и почувствовал, как в нос ударил резкий запах мускуса. Он прикрыл за собой дверь и застыл, всматриваясь в темноту, чтобы разглядеть, где окна, выходящие на пустыню. Из них едва брезжил свет. Адхам понимал, что преступление — если это было преступлением — уже свершилось, когда он вторгся в отцовские покои, и теперь ему не оставалось ничего, кроме как довершить начатое. Он пошел вдоль левой стены, спотыкаясь о стулья, миновал дверь в кладовку, дошел до конца и, оказавшись рядом со столом, выдвинул ящик, сунул в него руку и нащупал сундучок. Адхаму потребовалось время, чтобы перевести дух. Передохнув, он вернулся к двери в кладовку, отыскал скважину, вставил в нее ключ и повернул. Дверь открылась, и он проскользнул внутрь, куда до него никто, кроме отца, не смел войти. Прикрыв дверь, он достал свечу, зажег ее и увидел, что кладовка представляет собой квадратное помещение с высоким потолком. На полу небольшой ковер, по правой стороне изящный столик, на котором лежит огромная книга в переплете, прикрепленная к стене толстой цепочкой. Чтобы прогнать страх, пробежавший по всему телу и дрожащей руке со свечой, Адхам болезненно сглотнул слюну — от духоты сдавило горло. Он подошел к столику, чтобы рассмотреть украшенный золотым тиснением переплет, протянул руку и открыл книгу. Не в силах сосредоточиться, он попытался успокоиться. «Во имя Всевышнего…» — пробежал он написанное в книге персидским шрифтом.

Вдруг послышалось, как распахнулась дверь. От напряжения голова Адхама инстинктивно повернулась на шум, как будто кто-то дернул ее за веревочку. В мерцании свечи он увидел, что выход своей могучей фигурой преградил отец, который смотрел на него холодными, злыми глазами. Замерев и онемев, Адхам уставился на него. Он был не в состоянии даже думать.

— Выходи! — приказал аль-Габаляуи.

Адхам не мог сдвинуться с места. Он застыл как камень, с той лишь разницей, что камень не мог испытывать такого отчаяния.

— Выходи!!! — повторил отец.

Адхам еле очнулся от оцепенения. Отец дал ему пройти. Выйдя из кладовки со все еще горящей в руке свечой, он увидел посреди комнаты Умайму. Слезы одна за другой катились по ее щекам. Отец указал ему, чтобы он встал рядом с женой. Адхам повиновался.

— Ты должен отвечать на мои вопросы только правду, — строго обратился к нему аль-Габаляуи.