Женщина и доктор Дрейф - Маре Кандре

— Я покидаю тело, которое отказывается истлеть, и которое люди

из почтения,

выставляют в стеклянном гробу в передней части капеллы,

на всеобщее обозрение,

вообще-то, там оно и лежит до сих пор, доктор, если я правильно помню,

а сейчас там стоит еще одна изголодавшаяся женщина нашего времени и с печалью в сердце смотрит на тело и видит в нем самое себя,

гроб стоит в церкви монастыря кармелиток, доктор,

точнее, во Флоренции.

Флоренция!

Церковь монастыря кармелиток!

Покрытые воском трупы умерших много столетий назад монахинь в стеклянных гробах!

В Дрейфе тут же ожили воспоминания о веселых днях студенчества.

Ах!

Тогда все будущие психоаналитики женщин, обучавшиеся в то время в институте в Нендинге,

надев залихватские твидовые кепочки и черные плащи,

вооружившись посошками из слоновой кости,

разбившись на небольшие группы, совершали паломничества в близлежащие церкви и капеллы, где они потом,

благоговейно и с глубоким трепетом,

собирались вокруг этих стеклянных гробов

и восхищенно разглядывали, впитывали, изучали дорогие для них земные останки девственных монахинь…

Но, к сожалению, теперешние времена — это теперешние времена!

Дрейф был уже не юношей, а скорее крошечным скрюченным старичком,

и еще одна пациентка, вытянувшись, лежала на диване и, словно строптивое дитя, требовала неотрывного внимания.

— А когда точно все это случилось?

Ах, вот снова понятие времени,

здесь или сейчас,

раньше или позже…

— Ах, доктор, я так плохо помню дни и годы, и все, что называется десятилетиями, а что касается той жизни,

то, может быть, да, может, это было сто лет назад!

Хотя это была и незначительная формальность,

он вынужден был спросить:

— А сейчас, милая барышня,

замечаете ли вы в себе какие-нибудь тяжелые последствия монашеского существования?

— Да, доктор, мне очень тяжело есть,

даже сегодня,

любая пища пугает меня,

я не могу заставить себя съесть что-либо, кроме небольшого кусочка заплесневелого хлеба,

а про мясо, кашу, бифштексы, пирожные и фрукты я даже и думать не могу,

потому что, если я съем слишком много, я вдруг с ужасом вспоминаю, как я однажды вкусила того рокового плода и каковы были последствия, как для меня, так и для всего рода человеческого,

и меня охватывает ни с чем не сравнимый ужас,

мне нужно тотчас же найти предлог пойти в ближайший туалет,

сунуть пальцы в рот, чтобы из меня все изверглось,

и я никогда не могу поесть как следует,

я отрицаю всякий голод и тут же хороню его глубоко в себе,

потому что если я хоть раз поддамся подобным желаниям, то уже никогда не смогу их утолить

(тысячелетия голода, подумайте сами, доктор),

и я знаю, что согрешила, доктор,

знаю, знаю, знаю,

я СОГРЕШИЛА,

я знаю, что именно из-за меня и моих необузданных стремлений к знанию и к плоду, нищее человечество сейчас стоит на краю пропасти,

но что же мне делать,

и до каких пор я должна искуплять свое преступление,

как долго мне, одинокой, отверженной и нагой, скитаться, плача, в этом ничтожестве, состоящем из темноты, и умерщвлять свою плоть в этой келье из камня и…

— Ну-ну, милая барышня,

не будем преувеличивать,

давайте-ка остановимся,

успокоимся!

Дрейф чувствовал лишь отвращение к этим театральным припадкам.

К этой патетической мольбе о понимании и примирении.

По его сугубо личному мнению, женщина была сама виновата,

никто ведь не заставлял ее надкусывать плод!

Она запросто могла бы его и не трогать,

а мужчина рядом с ней, он тоже соблазнился плодом?

Нет, разумеется, нет!

— А что потом, после всего этого?

Ее волнение утихло, теперь она лежала неподвижно и почти с веселым удивлением бормотала:

— Да, за этим последовало время, в котором меня, кажется, вообще нигде больше нет,

совершенно нигде,

во всяком случае, нет в обличье человека.

— И как вы теперь себя чувствуете?

Дрейф потер нос, подавляя желание чихнуть.

— Холодно, будто вокруг — ничего, да, совершенно пусто!

Женщина внезапно без всякого на то основания засмеялась

(жестким, уверенным смешком, заставившим Дрейфа вздрогнуть от неприятного чувства):

— Я полагаю, что мир и времена изменились,

и что люди рождаются и умирают

без меня!

И так же как тогда, когда из нее медленно выходило прошлое существо, она в следующую секунду открыла глаза и воскликнула совершенно изменившимся, значительно более низким голосом:

— Но до чего же быстро я оказалась совершенно в другом, более сумрачном мире!

Доктору Дрейфу,

после всех этих признаний, в тот самый момент, когда женщина произнесла слово «сумрачный»,

в голову пришла мысль о том, что дремлющий до сих пор половой зов женщины…

ее сдерживаемые порывы,

ее ненасытные плотские желания

(которые необходимо было подавлять во имя общественной безопасности)

нашли теперь свое выражение в истерических параличах, немоте, нервическом кашле, мигрени, а также в этих вечных никому не нужных депрессиях и обмороках.

Он остался единственным из тех немногих, кто своими глазами видел, что может натворить это чудовище, если его выпустить на волю,

ибо однажды, во времена его учебы в институте в Нендинге, профессор Попокофф перед небольшой группой особо избранных,

с помощью тщательно разработанной техники гипноза,

извлек этот кошмар из маленькой пожилой поломойки.

И вдруг та сцена в мельчайших деталях предстала перед внутренним взором Дрейфа.