Ангелы на кончике иглы - Юрий Дружников

Ивлев выскочил в коридор и, прислонив ухо, прислушался. За дверью было тихо. Он отпер замок и выглянул. Никого. И пиво на месте. Слава радостно схватил в каждую руку по две бутылки и голой пяткой затворил за собой дверь.

– А если бы дверь захлопнулась? – она сощурила глаза.

– Ты бы впустила.

– И не подумала бы! Лежала бы на тахте с кошками и ждала хозяина.

Открывая бутылку, он молчал, ухмыляясь, а открыв, резко плеснул в Надю, облив ее пивом крест-накрест.

– Псих! – захохотала она, инстинктивно прикрываясь руками. – Ненормальный! Обои испортишь.

– А тебя?

– Меня ты уже…

Он отпил немного, еще раз плеснул в нее пивом, поставил бутылку на пол и упал на Сироткину, собирая языком с ее кожи капли горьковатой пенистой влаги.

– Делай со мной что хочешь! – проговорила она. – Все, что хочешь, только скорей!

Она изо всех сил старалась помочь ему и вдруг, забыв о нем, задрожала, замотала головой, заметалась по тахте, изогнувшись и откинув голову назад, издала гортанный крик, похожий на птичий.

Она быстро стихла и, полежав несколько мгновений, убрала слабой рукой волосы, закрывшие ей глаза, и виновато потерлась носом о щеку Ивлева.

– Что это я?

– Ты молодец! – похвалил он ее снисходительно.

Она усмехнулась еле-еле, как больная.

– Теперь я женщина? – спросила она, не открывая глаз, и сама ответила. – Да, женщина!

– Настоящая женщина, – удостоверил он. – Могу выдать тебе диплом.

– Не надо себя связывать.

Они сели и стали уничтожать жесткие, как резина, ромштексы, запивая их пивом. Сироткина отрезала куски от своей порции и незаметно подсовывала ему.

– Как хорошо на простыне и одним, – сказала она. – На стекле тоже, и с этим парнем на соседней кровати ничего. Но на простыне одним лучше… Мне стыдно от того, что я тебя совершенно не стесняюсь. Знаешь, я поняла, что такое любовь. По-моему, любовь – это обнажение души.

– И тела тоже…

– Я знаю, чья это квартира, – она указала на конверт с адресом, лежащий возле тахты.

– Он называет ее пеналом: узкая и длинная…

– По-моему, ты засыпаешь.

– Я ночью летел к тебе.

– Знаешь, поспи, а я пойду в ванную.

Мгновенно расслабившись от того, что не надо быть вежливым и внимательным, Вячеслав уснул, как провалился. Кошки дремали на коврике на полу. Войдя в маленький совмещенный санузел, Сироткина вздохнула, погляделась в зеркало и осталась собой недовольна. Открыв краны и отрегулировав воду, она забралась под душ. Повернувшись спиной к зеркалу, она увидела на крючке старые кальсоны Якова Марковича и стыдливо отвела глаза. Но заметила серые выцветшие буквы и осторожно двумя пальчиками расправила, чтобы прочесть. На задней их части стоял штамп, гласивший: «ГУЛАГ МВД СССР. Карлаг, больница No 1».

Поскольку полотенце оказалось сомнительной свежести, вытираться Надежда не стала. Ивлев спал, раскинувшись по диагонали. Она тихонько пристроилась возле него.

– Он очень симпатичный, Яков Маркыч, – сказала она ему в самое ухо. – У него в уборной наклеены на двери счастливые номера «Спортлото»: 13, 19, 25, 31, 41 и 49.

– Дуреха, – пробурчал Ивлев сквозь дрему, – это волны Би-би-си.

– А где его жена? Я никогда о ней не слышала…

– Три года назад мы ее отсюда вынесли. В больницу ее не брали, чтобы не увеличивать процент смертности от рака.

– У него много книг. Какие?

– Тебе все надо знать! Он собирает партийную литературу, в основном старую, изъятую из библиотек. Роется у старьевщиков, меняет на модные издания.

– Зачем?

– Наверно, ему интересно.

– Можно, я открою книжный шкаф?

– Нельзя. Он не любит, когда книги трогают.

– А почему он пишет такие трескучие статьи? Читать невозможно.

– Он и не читает. Он их склеивает.

– А о других он думает, когда склеивает? Он же этому не верит.

– А ты – веришь? – Ивлев внимательно посмотрел на нее.

– Я-то? Я – другое поколение! Мне хоть стыдно. А ему – нет!

– Откуда ты знаешь?!

– Ему? Ему не стыдно! У него ирония. Ирония – это равнодушие, я где-то читала.

– А у меня чувство вины перед Рапом. Подумай: я учился в школе, трепался о смысле жизни, поступил в МГУ – он сидел. Я любил – он сидел. Эти люди отсидели свое, мое, твое, наше – за всех. У Рапа нет сил, он устал.

– И стал прислужником? Рап – раб. Раб по убеждениям!

– Глупенькая! Раб на цепи – это не прислужник. Попробуй сама пойти наперекор!

– У меня короткий ум, бабий. Я могла бы только помочь другому. Кто горит… Уголек пошел через реку… Хочешь, буду соломинкой? – она встала и босиком подошла к нему, уткнулась лицом в грудь. – Иди по мне…

– Уголек сжигает соломинку и тонет. Сгоришь!

– Ну и пусть! Под тобой сгореть не страшно.

И Сироткина поцеловала его в шею.

Вячеслав дотянулся до брюк, вынул ремень и, надев его на Надю, затянул пряжку у нее на животе. Она молча следила за его движениями.

– Разве так красивее?

– Не в этом дело! Будет за что держаться… Он притянул ее за ремень к себе.

– А это что? – немного погодя спросил он, отодвинувшись, впервые заметив у нее на животе небольшой, ладно зашитый рубец.

– Аппендицит. Некрасиво?

– Красиво! – он стал целовать шов.

– Странно, – задумалась она. – Странно, что ты меня любишь после… Или ты для вида? Тогда не надо. Я уйду.

– Боишься увидеться с Рапом?

– Не хочу, чтобы видел тебя со мной.

– Чепуха!

Ивлев лежал на диване и читал. Надя, чтобы не надоедать ему, оделась, села в кухне на табуретку и курила сигарету за сигаретой. Раппопорт позвонил в дверь, и Надя ему отворила.

– Разве я сомневался, что у Ивлева хороший вкус?

– Спасибо, – вежливо ответила она.

– По-моему, пахнет жареным, – весело сказал Тавров, проходя в комнату в сопровождении обеих кошек, которые встретили его в коридоре и вились вокруг.

Рап втягивал воздух большим ноздреватым носом.

– Сейчас приготовлю, Яков Маркыч. – Надежда обрадовалась, что у нее нашлось дело, и побежала на кухню. – Мужики – чревоугодники!

– Чревоугодники? – переспросил Раппопорт. – Ивлев, вас оскорбляют!