Сандаловое дерево - Элль Ньюмарк

Мартина на вокзале не было, и я решила ждать. Прибывший поезд проскрипел тормозами, и на платформу хлынула зыбкая человеческая волна, живая и эфемерная. Молодые люди с крашенными хной волосами предлагали чай и пан; мужчина, голый, если не считать тряпочки, удерживавшейся на бедрах бечевкой, стоял, раскинув унизанные золотыми браслетами руки; благодушная индийская корова с прекрасными глазами неспешно прокладывала путь через толпу.

Торговля шла бойко, закуски и чай переходили из рук в руки; снявшиеся со своих мест индусы сходили, снявшиеся со своих мест мусульмане входили, передавая через окна тяжелые сундуки и криками подгоняя родственников. В конце концов поезд, недовольно пыхтя, тронулся, и торговцы, успокоившись, опустились на корточки — ждать следующий. Я бы узнала Мартина даже со спины — несмотря на его загар, его биди, его курту Его просто не было здесь, и я не знала, беспокоиться мне или надеяться. Я наняла рикшу и отправилась на телеграфную станцию, но, когда вошла, Уокер сообщил, что мой муж уехал в Лахор.

— Но на вокзале его не было.

— Ну, здесь его тоже нет.

Я поехала домой, потому что больше было некуда. Мартин сидел в плетеной качалке на веранде, а Билли играл с Дружком в перетяжки. Щенок свирепо рычал, вцепившись мелкими, но острыми зубками в прутик, Билли хохотал, а Рашми, устроившись в уголке, дремала.

— Мам, а тебя папа ждет! — крикнул Билли, когда я поднялась по ступенькам.

Я поцеловала сына в макушку. Рашми села и зевнула.

Я остановилась в нерешительности, и Мартин мне улыбнулся, а потом сдвинул повыше очки, и сердце мое дрогнуло. Собираясь с духом, чтобы сказать то, что было нужно, — мужу предстояло впервые услышать слово «развод» — я не сразу заметила, что на нем европейская одежда.

— Так ты не едешь в Лахор?

— Нет.

— Но твой отчет…

— Его я и без Лахора напишу. Поговорю с людьми на здешнем вокзале. — Он протянул руку, и я ее взяла. — Я туда уже съездил. И правильно сделал. Смотрел на беженцев и в какой-то момент понял. Все они — семьи, и все держатся вместе, вместе переживают гражданскую войну, а я сижу один, как какой-нибудь тупой мученик, готовый принести в жертву своему чувству вины самых близких. Что за придурок. — Он сжал мои пальцы, и глаза его блеснули.

Рашми увидела, все поняла и выбралась из своего уголка.

— Идем, бета, — сказала она и повела Билли из дома. Дружок засеменил следом.

Мартин удивил меня еще раз — привлек к себе, усадил на колени, обнял.

— Помнишь тот вечер, когда мы ходили в клуб? Ты сказала кое-что, и меня это крепко зацепило. Ты сказала: «Все, что у нас есть, это наши истории».

Я всего лишь привела слова Аделы, но Мартин ничего про нее не знал, поэтому я просто кивнула, удивившись, что он запомнил брошенную вскользь реплику.

— Только об этом и думал, — продолжал он. — Говорил себе: да, я потому этим и занимаюсь, потому и историк. Я расскажу всем историю Индии на одном из ее поворотных пунктов, и моя история будет нужна людям. Может быть, даже важна. Но что-то не давало покоя, что-то грызло изнутри. — Он помолчал, подбирая слова. — А сегодня пошел на базар за сигаретами и, пока там бродил, получил солнечный удар.

Я уже открыла рот, чтобы отпустить что-нибудь саркастическое, но он опередил меня:

— Да, да, признаю. Иногда у меня как будто мозги поджариваются. Но эти колониальные шлемы, они не для меня. В общем, купил платок и повязал на голову.

— Боже мой!

Он обнял меня крепче, чтобы не упала с его колена.

— Знаю. Я остановился прикурить и увидел свое отражение в витрине. Даже не сразу себя узнал. Я ничем от них не отличался, сливался с толпой. Вот тогда и понял, что ты права, что я напрашиваюсь на неприятности.

— Слава богу.