Растревоженный эфир - Ирвин Шоу

— Ни единого шанса.

— Вы говорили с ним, Арчер? — спросил Хатт.

Режиссер кивнул.

— Боюсь, О'Нил прав.

— Барбанте получил свое, — изрек сценарист. — Мы проголосовали.

— Может, вы подумаете еще денек? — предложил Хатт. — Чтобы принять окончательное решение в более спокойной обстановке.

— Никогда еще не ощущал себя в более спокойной обстановке, — ответил Барбанте. — Я циркулирую. — И хохотнул.

На лице Хатта отразилось недоумение, потом он пожал плечами и повернулся к О'Нилу и Арчеру.

— Сколько у нас сценариев? — спросил Хатт.

— Два, — ответил О'Нил.

— Корпорация «Посмертная продукция», — с важным видом покивал Барбанте. — Диалоги убывшего сценариста.

— Может, вам хочется поехать домой и отдохнуть, Дом? — по-прежнему дружелюбно спросил Хатт. — Вы выглядите уставшим.

Барбанте упрямо покачал головой:

— Мне тут нравится. Люблю слушать разговоры взрослых.

Хатт холодно оглядел Барбанте. Его светло-синие глаза не упустили ни всклоченных волос, ни мятого костюма, испачканного сигаретным пеплом, ни сизой щетины на щеках и подбородке. А потом он повернулся к сценаристу спиной.

— Арчер, как я понял, с моими инструкциями относительно похорон вышла некоторая путаница.

— Путаницы не было, Ллойд, — тихим голосом ответил О'Нил. — Я ему ничего не передал.

Хатт согласно кивнул:

— Значит, вы ничего не перепутали, Арчер. В отличие от О'Нила. Полагаю, сегодняшние газеты вы видели.

— Да, — ответил Арчер.

— Мы уже получили тридцать семь звонков, — продолжал Хатт привычным ему шепотком. — От церковных общин, организаций ветеранов, патриотически настроенных личностей. Все с требованием немедленно убрать из программы О'Нила, вас, Барбанте, Леви и Бревера.

— Начните с меня, — предложил Барбанте. — Ради улучшения отношений с широкой общественностью. Объявите, что Барбанте, будучи патриотом и личностью, убрался из программы.

Хатт его проигнорировал.

— Более того, звонили в приемную спонсора и даже к нему домой, хотя его номера нет в телефонных справочниках. И я хочу сообщить вам, господа, что мистер Сандлер нервничает, хотя, возможно, это еще мягко сказано. — И Хатт ослепительно улыбнулся.

— Церковные общины, — пробормотал Барбанте, — отрезали квакерам уши и прибивали к бронзовым дверям.

Хатт покосился на Барбанте.

— О чем это он?

О'Нил пожал плечами:

— О своем. Объяснить он не сможет, а уж я и подавно. Мы могли бы упростить себе жизнь, если бы два года назад отправили Барбанте к психоаналитику, оплатив его услуги по статье «производственные расходы».

— Я крещен Римской католической церковью, господа, и ею же воспитан, — заявил Барбанте. — Играл в бейсбол за Церковь Доброго Пастыря, пока они не нашли на мое место парня, который мог отбить крученый бросок питчера.

— Полагаю, вас не удивит, господа, — Хатт вновь обратился к О'Нилу и Арчеру, — известие о том, что спонсор очень серьезно рассматривает возможность закрытия программы. И я, откровенно говоря, не стал бы его за это винить.

В кабинете О'Нила повисла тишина. Спонсора никто не винил.

— Я не собираюсь скрывать от вас и тот факт, что мы подвешены на очень тонкой ниточке.

«До чего же он любит клише», — почему-то подумал Арчер. Хатт не стал затягивать паузу.

— Если мы не возьмем инициативу в свои руки, не сумеем круто изменить ситуацию, существует большая вероятность того, что в следующем месяце наша программа не получит разрешения на выход в эфир. Не буду отрицать, меня это тревожит, но я не думаю, — уверенно добавил он, — что мы уже потерпели поражение. — Хатт улыбнулся, обведя взглядом кабинет О'Нила, тем самым показывая, что числит всех в одной команде. — Если мы объединим усилия, то сможем спасти программу и, возможно, даже упрочить наше положение. Во-первых, на три часа дня я назначил пресс-конференцию, и я хочу, чтобы на ней присутствовали все участники программы: под всеми я понимаю и актеров, и музыкантов, и техников, и звукоинженеров. Мы должны собраться здесь и честно ответить на любой вопрос, заданный любым репортером. Я уже разослал телеграммы людям, которые раньше работали в программе, даже исполнителям маленьких ролей, появлявшимся в программе от силы три-четыре раза. Я пригласил Коннорса, редактора «Блупринт», он придет, сделав одолжение лично мне, и он уже предупредил, что намерен прямо спросить некоторых из участников программы, коммунисты они или нет. В том числе и вас, Арчер. — Хатт мило улыбнулся, показывая, что он воспринимает такой вопрос как шутку. — Судя по всему, за пределами этого агентства стало известно о том, что вы выступили против нашего решения очистить программу от коммунистов и сочувствующих, поэтому вами занялись вплотную. — Хатт покачал головой. — Коннорс оказал мне любезность и познакомил с результатами проведенного расследования. Должен сказать, Арчер, ваша подпись стоит под очень странными документами.

— Например? — с каменным лицом спросил Арчер.

Хатт в изумлении воззрился на него:

— Я должен вам их перечислить?

— К сожалению, да. Меня подводит память.

— Список восходит к тому времени, когда вы преподавали в колледже. Но, помилуйте, — Хатт рассмеялся, — не должен же я вам все это рассказывать.

— Так что я подписывал, работая в колледже? — спросил Арчер. — Я действительно хочу знать.

— Ну, к примеру… — Хатт пожал плечами, словно соглашаясь пойти навстречу причуде режиссера. — Вы были в колледже одним из основателей отделения профсоюза учителей. А потом председательствовали на митинге, который в тридцать пятом году Американский студенческий союз проводил в поддержку кандидата-коммуниста.

«Тридцать пятый год, — в отчаянии подумал Арчер, лихорадочно роясь в памяти. — Что я делал в тридцать пятом году?» Ничего не вспоминалось.

— Американский студенческий союз, как вы, разумеется, знаете, входит в список подрывных организаций, представленный Генеральным прокурором.

— Я, разумеется, этого не знаю, — возразил Арчер. — Но я чертовски уверен, что в тридцать пятом году Американский студенческий союз не входил ни в какие списки. А тот список, о котором вы говорите, появился в сорок седьмом году.

— Да перестаньте, Арчер. — В голосе Хатта слышался легкий упрек. — Кто сейчас будет обращать на это внимание. — Он вновь улыбнулся. — В период с тридцать шестого по сороковой год вы расписывались на каждом листке бумаги, увидев на нем слово «Испания». Господи, создается впечатление, будто своими подписями вы надеялись выиграть Испанскую войну не покидая Огайо. — Хатт добродушно рассмеялся, показывая Арчеру, что понимает энтузиазм молодых, не знающих жизни преподавателей истории. — Далее, в сорок втором году вы вносили деньги в Фонд помощи русским.