Жилец - Михаил Холмогоров

– Я вам только что сказал – в Зубцове я преподавал в танковом училище. Где оно теперь?.. А вот это вы можете проверить, я приехал в конце августа по вызову братьев – мама умирала. Фелицианова Анна Дмитриевна. Она скончалась двадцатого августа, не застал ее в живых. Мне же пришлось и о похоронах хлопотать… Вы и это можете проверить. У меня в записной книжке телефон конторы Пятницкого кладбища, записывайте: И-5–26–78. Хоронили маму двадцать третьего августа, вам подтвердят.

– А сидели за что? – Вопрос был неожидан, и пол зашатался под Фелициановым.

– По пятьдесят восьмой статье, с 1926 по 1931 год. Но, как видите, все подозрения сняты, я ведь в военном училище преподавал.

– Проверим. Посидите здесь.

И пропал. И пока пропадал начальник угро, Георгий Андреевич в очередной раз прощался с жизнью. По законам военного времени едва ли ему предстоит лагерь, может, это и к лучшему – без мучений этапа, изнурительного труда в холоде и голоде, чай, не царская каторга, уж это Фелицианов знал прекрасно. И зачем я Левушку приплел? – казнил себя Георгий Андреевич. Опять, опять он усложнял жизнь братьям – вот что печалило его в эти минуты больше всего. Сколько Левушка маялся без работы, как у Николая сорвалось продвижение по службе, когда Жорж воскрес, а в анкетах пришлось давать ответ на вопрос о судимости родственников… Он уж снова взобрался на должность зама главного врача, а все простить не может ту досаду десятилетней давности. И что с ними теперь будет после моей дурацкой смерти из-за берета?

Оставив Фелицианова одного в кабинете, майор на всякий случай распорядился, чтобы два милиционера не спускали глаз с двери, а сам вернулся в дежурную часть.

Старшина Шептунов, высуня язык от усердия, корпел над протоколом, пот заливал лицо бедняге. Свидетели давно утратили разоблачительный пыл, отвечали невнятно и все валили на агента Трухачева. Трухачев тоже увял, он мял в руках свою рыжую кепку, каждое слово Шептунов тянул из него клещами. Доводы про шпионский берет без сочувствующей толпы уже самому показались глупыми, но из упрямства и страха Трухачев мямлил:

– Одет-то вона как, не как все. Явно же засланный.

Майор сел за телефон, первым делом запросил адресный стол, кто проживает по адресу Горького, 28, квартира 20, дозвонился в контору Пятницкого кладбища, в музучилище – все, решительно все подтвердилось. Забрал у Шептунова незавершенный протокол, свидетелей приказал отпустить, а Трухачеву сделал выговор:

– Твоя забота – воров ловить, а не шпионов. С ними другие люди разбираются, не тебе чета. А ты панику сеешь. А за панику знаешь что полагается? Пошел вон, дурак!

Да, показания подтвердились, подозрения рассеялись, а беспокойство осталось: где же я его видел?

Майор вернулся в кабинет. Задержанный Фелицианов за время его отсутствия, казалось, не шелохнулся, он сидел в той же позе, погруженный в глубокую задумчивость. Задумаешься тут, с некоторым даже сочувствием подумал майор.

– Что ж, гражданин Фелицианов, ваши показания подтвердились, вы можете быть свободны. Только вот что… Послушайтесь моего совета, снимите этот берет. Обстановка сами знаете какая. И вообще – даже старики и белобилетники стремятся на фронт, в ополчение, а вы ходите в таком подозрительном виде… Не окажись я на месте – не знаю, что б с вами сделали.

– Благодарствую-с, – ответил Фелицианов и сдернул с головы злополучный вагнеровский берет, обнажив лысую голову в венчике седеющих волос.

«Да это ж товарищ из наркомата! – ахнул про себя майор. – Он инструктировал нас в прошлом месяце. Лисюцкий, кажется, фамилия… А здесь он как? А так – инспектировал, проверял на бдительность. Я же еще его и фронтом попрекал!» Майор похолодел от страха.

Но товарища из наркомата и след простыл.