И дети их после них - Николя Матье

– Чего надо?

Ничего. Нечего им сказать. Слабаки. Он хотел было встать, но запутался ногами в скамье и, прежде чем понять это, потерял равновесие и грохнулся мордой о землю. К нему подбежал отец семейства.

– Погодите, не двигайтесь.

Патрик лежал, уткнувшись лицом в пол и задрав ноги. Он был в ловушке и не стал сопротивляться.

Встав на ноги, он поднес руку ко лбу. Он ничего не чувствовал, но на рубашку и на обувь капала кровь. Нос был рассажен во всю длину. Он потрогал его пальцем, палец провалился в рану. Стоявший перед ним тип многозначительно поморщился.

– Ничего себе, здорово вы расшиблись.

– Глубоко?

Мужчина схватил Патрика за запястье и оттянул его руку, чтобы лучше видеть.

– Ага. Неслабо.

Патрик языком проверил зубы. Почувствовал во рту металлический вкус – кровь. Но особых повреждений, похоже, не было.

– Ничего, – сказал он.

Он посмотрел на руки, на одежду. Жена того типа достала из сумочки пачку бумажных носовых платков, и муж протянул их Патрику.

– Все нормально, – сказал тот.

– А кровь-то все идет, надо же.

Патрик чувствовал себя глуповато, ноги у него были как будто ватные. Он протянул вперед руку, чтобы посмотреть, не дрожит ли она. Завтра он ничего не будет помнить, останутся только раны да синяки. Рука дрожала.

– Мы сходим за пожарными.

– Не надо. Все хорошо. И не такое бывало.

Он вытирал кровь платком. Когда тот намок, он сунул его в карман и взял другой. Понадобилось еще два платка, прежде чем кровотечение поутихло.

Тип все не унимался и порывался вызвать помощь. Это был приятный полный мужчина, с изрытым оспой лицом и сединой в волосах. Вся семья наблюдала за его действиями. Герой – куда там!

– Да отвяжитесь вы. – Резким движением Патрик вырвался у него из рук. Он плохо держался на ногах. – Сам разберусь.

И ушел, с трудом переставляя ноги.

Шок привел его немного в чувство. Он побрел к танцполу. В ставшем синим свете под медленный фокстрот, обнявшись, топтались на ламинате пары, и он с головой ушел в их созерцание. Кулаки пудовыми гирями свисали у него с рук. Время от времени он подносил ко лбу носовой платок, вкладывая в этот жест последние силы. Минула полночь. Дело зашло далеко.

Тут-то он и увидел сына, который танцевал с какой-то девушкой. Юноша крепко прижимал ее к себе, оба двигались под музыку с грацией медузы. Гнусавый голос Эроса Рамазотти пел о болезни любви, и каждая из пар, сжимавшая друг друга в объятиях, казалось, была захвачена сознанием важности своей судьбы. Женщины вспоминали о смутных горестях. Даже мужчины ослабили оборону, и на их лицах читалось что-то вроде досады – угрызения совести. Благодаря этой простенькой мелодии жизнь вдруг предстала перед ними тем, чем она была, – черновиком, чередой фальстартов. Грустная песня итальянца нашептывала им в ухо тайну несложившихся жизней, укороченных разводами и траурами, исковерканных работой, обгрызенных со всех сторон, полных бессонных ночей и одиночества. Это заставляло задуматься. Мы любим, мы умираем, и ничто от нас не зависит, ни наши страсти, ни наш конец.

Но в голове у Антони не было места подобным мыслям. Они с подружкой танцевали, прильнув друг к другу, неразделимые, смешав свой пот и волосы. Патрик видел, как рука сына забиралась все выше по спине девушки. Он что-то сказал ей на ухо. Песня кончилась, и они тихо ушли, не держась ни за руки, ни за что другое.

Отец еще постоял немного вот так, тяжело дыша, не в силах сдвинуться с места. Его даже перестала мучить жажда. Он знал одно: спать он не хочет.