Библиотека в Париже - Джанет Скеслин Чарльз

Париж, сентябрь 1944 года

Как ты могла предать меня? Вопрос Маргарет гудел в моей голове, когда я медленно шла по тротуару в сторону реки, к дому. Хотя передо мной маячил величественный мост Александра III, я видела лишь изуродованную голову Маргарет. Мне хотелось спрятаться в своей комнате или признаться во всем маман и Евгении. Но они обе пришли бы в ужас от того, как я подвергла подобному испытанию свою любимейшую подругу. И от поступка Поля. Нет, мне было слишком стыдно, чтобы посмотреть в глаза маман. Я не могла пойти домой. И не могла пойти в библиотеку, где все любили Маргарет. Она ведь ясно сказала, что больше не желает меня видеть. А это значило, что она не вернется в библиотеку, пока я работаю там, и потеряет своих друзей и любимое занятие.

Совсем недавно я бросала на читателей подозрительные взгляды и гадала, что за человек мог бы написать «воронье письмо». А теперь я знала: кто-то вроде меня. Месье инспектор, Маргарет Сент-Джеймс, британская подданная, осмелилась полюбить немецкого солдата… Я даже сама передала свой донос полицейскому.

Я пошла через Сену, сжимая в руке пряжку ремня, и ремень раскачивался, как маятник. Облокотившись о перила, я уставилась на воду. Я была точно такой же скотиной, как Поль. Я сняла с пальца обручальное кольцо и швырнула его в реку. Вот так. Он больше мне не муж. Мы разведемся и никогда больше не обменяемся ни словом. Развод. Разведенные стояли даже ниже, чем падшие женщины. «Что подумают соседи?» – спросит маман. Мою мать не заинтересует причина развода. Она просто выгонит меня, как тетю Каро.

Часом раньше я праздновала свое будущее. Теперь у меня осталась лишь тьма. Я не знала, что делать с собой. Я быстро прошла по Елисейским Полям, мимо парочек, сидевших за столиками уличных кафе, вокруг очереди в кинотеатр, и шла все дальше и дальше, не зная, куда иду, пока не очутилась перед Американским госпиталем. Когда я проходила мимо машины «скорой помощи», стоявшей на подъездной дорожке, какая-то сиделка сказала мне:

– Как хорошо, что ты вернулась! Помощь нам не помешает.

Маргарет не желала больше иметь со мной ничего общего, но здесь я могла позаботиться о раненых. Я могла остаться в госпитале – штат и волонтеры ночевали на раскладушках, – как это было в начале войны. Мне незачем будет смотреть в глаза родным и друзьям, а Поль ни за что не найдет меня здесь. И я с облегчением поднялась по цементному пандусу заднего входа.

Маргарет была права. Я никогда не признавалась себе в том, насколько меня злило, когда она оскорбляла солдат вроде Реми или выдумывала, что горе Битси – лишь притворство. Я никогда не признавалась себе в том, что завидовала светской жизни Маргарет. Я закупоривала в себе негодование, и оно, как газ в бутылке шампанского, которую кто-то встряхнул, в какой-то момент вырвалось наружу. В то мгновение мне хотелось наказать ее, и мгновения хватило, чтобы погубить жизнь – и жизнь Маргарет, и жизнь ее дочери.

Какой-то американский солдат на костылях ковылял мимо:

– Привет, малышка!

Я хлюпнула носом, и он протянул мне носовой платок:

– Что случилось?

Я прикусила губу, боясь открыть рот, боясь, что вся эта история выплеснется.

Он сел рядом со мной:

– Что случилось?

– Я сделала нечто ужасное.

– Ну, это большинство людей могут понять.

Его взгляд был таким пристальным, что мне пришлось отвлечь его внимание.

– Вы из какого штата?

– Монтана.

– И какой он?

– Просто рай.

Читатели из Кентукки говорили то же самое, как и солдаты из Кента и из Саскачевана.

– Вам придется убедить меня в этом.

– Монтана – самое красивое место на земле, а это уже о чем-то говорит, если мы сидим здесь, в веселом Париже. Мне хотелось уехать из моего провинциального городка, но, если мне настолько повезет, что я туда вернусь, клянусь, больше никогда не покину его. Там живут достойные люди. Честные. А мне раньше казалось, что это скучно.

– Скука иной раз хороша ради перемены.

– А как вы научились так хорошо говорить по-английски?

– Научилась в Американской библиотеке, еще в детстве.