Красные волки, красные гуси - Мария Галина

– А кто мне ее даст, эту должность? – полюбопытствовал Шевчук. – Ты? Да кто ты такой – Петр-реформатор? Да я от тебя и гроша ломаного не возьму.

Он помолчал.

– Акция… Да плевал я на эту акцию. Они уже когда эту акцию разворачивали, обречены были. Еще пару дней – и все… Торопился я здорово, это правда, все на карту бросил… еле успел.

– Еле успел?

– А ты думал? Двадцать лет голубей разводил…

– Адась…

– Ну что – Адась? Что ты на меня уставился? Нет на эту штуку управы. И не было никогда…

– Сыворотка…

– Да какая сыворотка? Они за сутки сгорают, какая тут сыворотка? Нет, все чисто будет, Лесь. Аккуратно будет. Почти стопроцентная смертность. Никакой тебе пугачевщины, ничего.

– Ах ты…

Я совсем забыл про Себастиана – и вздрогнул, когда он вновь пошевелился на своей койке. Подошел к нему.

– Ну что ты?

– Мне холодно, – пожаловался Себастиан.

Я накрыл его одеялом.

– Потерпи, парень. Потерпи.

Мажор поднял на меня глаза – их уже начала затягивать мутная пленка.

– Я умираю, да?

Я промолчал.

– Мы – все умираем? Все?

– Мне очень жаль, Себастиан, – с трудом выговорил я, – очень жаль!

– Вот она, свобода, – проговорил за моей спиной Шевчук, – ты это понимаешь, Лесь!

Я от плеча размахнулся и ударил его по скуле. Он замычал и бессмысленно вытаращился на меня. Тогда я ударил еще раз – в кадык и почувствовал, как что-то хрустнуло под моими пальцами. Шевчук сполз по стене и закрыл глаза.

– Лесь… – едва слышно сказал Себастиан, – не надо.

Похоже, я сломал ему гортанный хрящ, Шевчуку. Значит, он тоже умрет, подумал я. Почему-то меня это не обеспокоило. Значит, так и надо. Мы все разделим их участь…

– Свобода или смерть, да? – пробормотал я. – Не бывает свободы, Себастиан, не бывает. Только смерть.

Нужно отозвать оцепление – пусть их… хватит… смертей.

Телефонная трубка все еще болталась на шнуре, медленно поворачиваясь вокруг своей оси. Я подошел, положил ее на рычаг – и телефон тут же зазвонил – пронзительно, настойчиво.

Я вновь поднял трубку.

– Да.

– Что происходит, Лесь? – спросил Ким. – Они падают на улицах… Я едва пробрался сквозь оцепление – там черт знает что творится. В Нижнем стрельба. А по телику говорят – эпидемия…

– Это не эпидемия, – сказал я, – это пандемия. Нет больше грандов. Нет и никогда не будет. Мы остаемся одни, Ким. Совсем одни. Как в твоей программе. Нашей с тобой программе. Одна большая похоронная команда.

– Паршиво, – равнодушно сказал Ким. – Кстати, насчет программы.

– Да?

– У нас уже есть космические корабли, знаешь?

Я сказал:

– Ни фига себе… А докуда ты дошел?

– До второй половины двадцатого. Но, Лесь, это какой-то кошмар.

– Что значит, кошмар?

– Да черт его знает. Наверное, я все же где-то ошибся. Две мировые войны. Что-то около ста миллионов…

– Что, всей популяции? Так ведь и сейчас немногим…

– Да нет же… погибших. А чего ты хотел? Такие темпы развития – с ума сойти можно! Авиация, ядерные технологии – помнишь эти разработки в двадцатые. И все – в войну. Все ресурсы, все…

– Погоди, – сказал я, – сколько погибших?

– Сто миллионов. Или больше. Сплошная резня, Лесь. Как ни крути – резня… Я уж и так, и так… Нет никакой объединенной Евразии… все перегрызлись.

– Наверняка ошибка, – сказал я. – Попробуй еще.

– Не могу… свет отключили. Похоже, электростанция накрылась. АТС наверняка тоже вот-вот крышка. Я пошел, ладно, Лесь? Им наверняка сейчас люди понадобятся.

– Ладно, – сказал я, – все это уже неважно.

Себастиан тихонько застонал, и когда я обернулся, то увидел, что он смотрит на меня своими глазищами.

– Все хорошо, да, Лесь?

– Да, – ответил я, – все хорошо.

Июль – сентябрь 1999, Москва