Вечная полночь - Джерри Стал

Он снова стиснул мне руку и подтянул поближе к себе: «Хочешь затариться в ТЛ, тогда аккуратней. Тебя не знают, поэтому не продадут. Тут не Нью-Йорк, если понимаешь, о чем я. Только по знакомству. Один и тот же народ каждый день».

— Я попробую.

Он отодвинулся назад с искренне обиженным видом.

— Как тебя звать, сынок?

— Никки, — машинально ответил я.

— Короче, Ник, я торчу на этой ебаной улице, в этом ебаном номере уже пять, бля, лет. И если по-твоему я вылавливаю этих мудаков каждый день, чтоб взять себе поправиться, то ты ни хуя не понимаешь. Надо спросить насчет Томми Джонсона, и тебе скажут, что я человек, что называется, старой школы. Мне нужно только затариться эйчем, и я буду играть, а остальное поебать. Ты меня слушаешь? Такие у меня подходы. Я тебя увидел, как ты ходишь, и понял, он приезжий, по делам, и хочет закупиться — и он обломается. Раньше, мужик, пацаны друг друга за километр видели.

В этот момент мы успели сойти с тротуара и оказались между двумя домами у двери, ведущей в никуда. Я не знал, что и сказать. Казалось, он заглянул мне в голову, достал наружу все мои фантазии, начиная с девяти лет, и выложил передо мной. Всю сознательную жизнь я знал, что круто — и мне не светит — быть музыкантом. И еще быть черным. И этот Крескин из Тендерлоин выловил и то, и это, и выложил передо мной.

— Я тебя не обманываю, Ник.

Я сохранял внешнюю невозмутимость. Старался встретиться с ним глазами.

Ситуация не лезла ни в какие ворота. Дико противоречила тому, чему учит улица: не вступай в разговоры, не пизди про свои дела, и главное, не давай денег тем, кто предложит тебе купить, потому что входят они в одну дверь, а выходят уже в другую.

Я все это знал, но интуиция говорила мне обратное. Этот тип мне понравился. «Ладно, — сказал я. — Что надо делать?»

— Ниче такова, — ответил он, презрительно сплевывая. — Я тебя знакомлю с Пако — подожди, не уходи — и говорю ему, что ты свой.

— Вот так вот?

— И я не против, если ты устроишь мне «Баскин Робинс» и децл угостишь…

И сложилось так, что это стало началом прекрасной, абсолютно, окончательно и бесповоротно саморазрушительной дружбы. Томми обитал в «Ларкине», отвратной, с одной ванной на этаж и «ПОСЕЩЕНИЯ ПОСЛЕ ДЕСЯТИ ВЕЧЕРА ЗАПРЕЩАЮТСЯ» гостинице.

Он познакомил меня с парнем, у кого можно было взять. Тип в бандане осклабился, когда дедуля в первый раз заржал. Такой весь общительный. Мы обменялись рукопожатием, я тут же выдал ему сотню и получил совершенно немерянную дозу (оказывается, в СФ она идет по полцены, еще одна приманка для туристов), потом мой проводник отвел меня обратно в «Ларкин», как раз под О’Фаррелом, где мы встретили совершенно необъятную бабу, где-то между пятьюдесятью пятью и девяносто, восседавшую на ящике из-под молока за китайским рестораном.

— Тебе повезло, сегодня воскресенье, — объяснил он. — В воскресенье все торгуют. Хочешь затариться, иди в воскресенье.

— Йо, сестренка Бетти, это мой кореш Ник, хороший парень, — сказал он, когда мы свернули в сторону той дамы.

Он нагнулся поближе, так что его губы почти коснулись ее лоснящихся волос. Парик из глянцевитых черных локонов не особо прятал седые кудри.

Леди посмотрела чуть-чуть левее меня, когда он вещал, но промолчала. Томми протянул руку и поправил ее слуховой аппарат. Потом пихнул меня локтем под ребро и кивнул головой на ее лицо: «Как твоя катаракта, сестренка? Нам уже делали операцию?» Он подмигнул мне.

— Томми, — пропела она и протянула покрытую волдырями руку. — Точно Томми!

— Двадцатка, — шепнул он мне, и я сунул ему двадцатку. Он вложил наличность ей в ладонь, когда подносил ее к губам для поцелуя. Улыбаясь, сестра Бетти пощупала между своих массивных ляжек, извлекла старый кожаный кошелек, обвязанный веревкой. Не переставая сиять примерно в нашем направлении, она достала то, что напоминало скомканные бумажные платки, и протянула нам.

— Дай бог тебе здоровья, сестренка. Ник, скажи что-нибудь, чтобы сестренка Бетти запомнила твой голос. Она не только прекрасная женщина. Она запоминает голоса, как ФБР запоминает отпечатки пальцев.

Пожилая леди покраснела. Хоть фотографируй.

— Ну, скажи, не боись, — засмеялся он.

Я открыл рот. Закрыл его обратно, поперхнувшись, и беспомощно поглядел на своего сияющего благодетеля. Утром я проснулся в Лос-Анджелесе, попил ромашкового чаю с Эриком и Тиной на их модной кухне. А теперь даю бабки толстой слепой женщине в кукольном парике за нечто, что хочу получить из ее кошелька. Я не мог говорить.

Когда мы шли к его отелю на Кинг-Джордж я ощущал фасовку у себя в кармане. Насчитал на пять баянов.

Через несколько минут мы проскочили семь ступенек до дома Томми. Насколько я успел разобраться, город поселил там много нищих стариков, кому негде жить. Все одного возраста с Томми или чуть моложе. Все без гроша. Все взглядом желали мне идти на хуй даже после тирады Томми: «Это мой кореш Большой Ник… Может, знаешь. Музыкант. В городе по делам… Инкогнито. Если его увидишь, он ко мне».

Когда Томми толкнул локтем дверь, когда я заглянул и увидел обшарпанную холостяцкую комнату, мне показалось, что всю свою жизнь я был в пути и только теперь оказался дома. Четыре стены с потрескавшейся штукатуркой, засраная раковина и кровать. Как раз уместится один человек со своим баяном… Все, о чем я всегда мечтал. И зачем нужна обстановка, когда задернуты шторы? Только в лежбище Томми я все же заметил рваные черно-белые фотографии, беспорядочно налепленные на стены. Несмотря на запущенность комнаты и вещей, в ней таилось волшебство. На одной фотке наш тощий как жердь, совершенно убитый молодой чел стоял рядом с белым парнем с кошмарными зубами. Оба в наглухо застегнутых рабочих рубашках. Вместе они смотрелись классическими плакатными нарками. Забыв про музыку в руках, я все смотрел и смотрел на старое фото. Косился и косился, пока, не отложив контроль, не встал, обошел заправленную односпальную кровать с армейскими углами и не нагнулся поближе.

— Это…? Да не может быть… Это… — я начал вопрос, потом осекся и посмотрел еще поближе. — Да ладно, блядь, это же Арт Пеппер!

— Сан-Квентин, класс 19, если хочешь, бля, знать, — заржал он.

Он подошел, ткнул костлявым пальцем в другой, загибающийся по краям снимок. Томми рядом с чуваком, выглядевшим как бог. На голову его выше, с самой мечтательной улыбкой, какую я когда-либо видел. «Декстер Гордон. Из „Фолсом“.» Ниже на стене фото с группой парней. По изображению одного, слишком смазанному, чтобы разобрать, он побарабанил пальцами. «Фрэнк Батлер, ударник от бога… А здесь, — мы перескочили на другой старый снимок, — Фрэнк Морган». Он покачал головой, мрачно кивнул, чтобы, как я почувствовал, выразить все величие этого человека: «Мужик почти всю жизнь на зоне. Но теперь откинулся. Играет так же круто, дай бог ему здоровья… А, и вот этот? Чел вот здесь, это Рэй Дрейпер, играл на духовом басу. Ты бы офигел… Старины Рэя Дрейпера уже нету…»