Право на безумие - Аякко Стамм

В самый первый день лета, в тени раскидистых лип небольшого, но вполне уютного уличного кафе, за маленьким столиком друг напротив друга сидели двое. Оба люди уже немолодые, но ещё и не старые, в самом расцвете лет, оба почти налегке, оба не щегольски, но прилично одетые, хотя и в совершенно различных стилях, оба с довольно замечательными, приветливыми, даже можно сказать счастливыми физиономиями на слегка порозовевших от первого летнего солнышка лицах. И вовсе не случай на сей раз свёл их за столиком с лёгкой закуской и графинчиком янтарного коньяка, а встретились они визави под сенью дерева, что называется, по поводу. Оба ощущали значимость этого повода и верили в его знаковость.

Человек часто приписывает самым обычным, проходным событиям поистине величественную символичность, будто расставляет верстовые столбы на своём пути. Ему так легче ориентироваться в жизненном пространстве, словно он намеревается ещё вернуться и, отворотив от какого-нибудь из особо памятных столбов в сторону, прожить жизнь заново… иначе. «Это было до того, как я купил новый костюм (машину, перчатки, поменял марку сигарет или модель сотового телефона…), – рассказывает он потом, будто летопись пишет. – А после… После всё круто изменилось». Но в данном случае повод действительно был, и повод весьма значительный.

Они расставались друг с другом и устраивали отвальную по такому случаю. После завершения процесса и убедительной, безоговорочной победы на нём Берзин решил отойти от дел и закрыть свою адвокатскую практику. Не то чтобы он устал, но его ждала коллекция, к которой он вот уж лет двадцать как стремился всей своей душой и, наконец, приблизился вплотную, чтобы без отрыва на всякие неотложные дела посвятить ей остаток жизни. А жизнь ему представлялась ещё долгой и увлекательной. Разумеется, водитель ему стал не нужен, и он мог бы его запросто уволить по собственному желанию без всяких там ликвидаций и сокращений… Но то был не просто водитель, то был Аскольд, который по последнему делу стал ему ещё ближе. Они сошлись, как когда-то тринадцать лет назад, только на этот раз не в купе скорого поезда, а под липами маленького летнего кафе.

– Пётр Андреевич, дорогой, – горячился более молодой сотрапезник, всё более воодушевляясь, и не столько коньяком, сколько вот именно самим поводом, – я вам сердечно, искренне благодарен! Ведь вы меня буквально спасли… и не только от тюрьмы, так сказать, телесной, но от узилища более тяжкого, страшного, из которого освобождения нет ни на этом свете, ни в вечности. Вы воскресили Нюру… А я уж, признаться, осудил сам себя… и казнил… И все эти человеческие суды да приговоры – только так, пьеса одна…

– Ой, да бросьте вы, Аскольд Алексеевич, – ответил ему собеседник постарше, которого первый назвал Петром Андреевичем. – Вы явно преувеличиваете мою роль в этом деле, я только лишь сделал мою работу.

– Ну не скажите, не скажите, – никак не унимался первый. – Всякая работа в исполнении своём знает нюансы, порой весьма существенные. Один табуретку сколотил и удовлетворился результатом, другой же трон царский из цельного куска векового древа вырезал… Тем и различны между собой ремесло и искусство… – Богатов остановился… и тут же перескочил на прежнюю мысль, она интересовала его в данный момент больше. – Ведь все, даже я сам поверил в гибель Нюры, только вы один усомнились… А скажите, почему? Нет, правда, что вас подвигло искать там, где всем всё было ясно?

– Эх, Аскольд, Аскольд, – со вздохом проговорил Пётр Андреевич, – ну и горазд же ты на многословность и велеречивость,… не живёшь, а будто роман пишешь. Будто жизнь устроена так, как ты её сочинил в своих фантазиях. Проще надо смотреть на вещи, естественнее. Жизнь, она штука мудрая, сама вырулит к нужной парковке. Не надо ей ни мешать, ни помогать, ею нужно просто жить и принимать такой, какая она есть.

Богатов усмехнулся в кулак, но развивать тему не стал.

– А всё-таки? – продолжал настаивать он. – Ведь интересно же… Важно… Может, я и впрямь роман пишу… про себя, про Нури, про вас…

– О Господи! Про меня-то зачем? – искренне удивился Берзин, но всё-таки не смог скрыть польщённой улыбки. – Неужели нет у тебя персонажей поинтереснее?

– Персонажи есть всегда, – согласился Аскольд, – но если честно, хочется написать про тех людей, которые сыграли и продолжают играть в моей жизни главные роли, которые изменили её и сделали меня таким, какой я есть сегодня… Которых я искренне люблю.

– Любишь? – Пётр Андреевич лукаво, с хитринкой посмотрел из-под бровей в глаза Аскольду. – А Белла? Она тоже есть в твоей книге?