Женщина при 1000°С - Хальгримур Хельгасон

В конце концов я все-таки вломилась к нему в один прекрасный вечер. Он сидел за письменным столом в углу возле кровати, в белой майке, у открытого, жужжащего жуками окна. Где-то в темном далеке гремел по полям поезд. Мелкие мушки вились при свете возле его пера, словно любопытные читатели. Он поднял на меня глаза – но удивления в них не было, будто ему казалось в порядке вещей, что к нему вваливается спятивший от любви ребенок.

«Э-э… Вы пишете?»

«Да, кропаю помаленьку».

«А что вы пишете? Письмо?»

«Нет».

«Можно посмотреть?»

«Посмотреть?» – спросил он, смешливо фыркнув носом.

Этого было достаточно, чтобы я шагнула в комнату и закрыла за собой дверь.

«Что вы тут делаете?»

«Тут?»

«Да, на этом польском хуторе. Почему вы не в бою?»

«А что вы здесь делаете?»

«Я? Я… Меня сюда конь привел. Так-то мне тут делать нечего. Я… я просто рада, что у меня пока кровать есть».

Он долго мерил меня взглядом и наконец произнес:

«Герра Мария?»

Так он называл меня в наш первый вечер и каждый раз усмехался, повторяя это: Herr Marie.

«Да».

«Присаживайтесь! Мне надо… кое-что закончить».

Он повернулся на стуле и склонился над бумагой. Плечи у него были широкие, предплечья сильные, а вот спина выглядела уязвимой, туловище книзу сужалось. Вместо того, чтоб присесть на стул в углу с моей стороны, возле простой койки, я подкралась к нему сзади, заняла место у края кровати и попыталась заглянуть в листки на столе. Он то ли писал восторженное письмо Гитлеру, то ли сочинял стихи. Он заметил меня и повернул голову, не вставая, и снова фыркнул носом.

«А у вас белье не меченное?»

«Что?» – переспросил он, не поднимая глаз.

«У вас на майке не написано ‘СС’?»

«‘СС’? Да-да. У нас вся одежда военная: и трусы, и носки, и ботинки. Всё».

«А почему у вас майка без свастики?»

Вдруг в его голосе возник гнев:

«Свастика на майке? На майке свастика, да! На бумаге свастика. На пере свастика. Но им не удалось ее в чернила подсунуть! Не удалось! Она такая тяжелая, что все время в чернильнице тонет!»

Последние слова он почти прокричал. Дверь распахнулась, и носатый Карл Не-Хайнц заглянул в комнату.

«Всё в порядке, господин офицер?»

«Да, – ответил его командир, – всё в порядке. Дверь закрой».

Прекрасный офицер моих снов вновь склонился над столом, но больше не писал, а закрыл лицо руками. Я прикидывала, как бы мне бежать через раскрытое окно. Что я такого сделала? Я вывела его из равновесия. Почему он так говорил о свастике? Он что, ненастоящий нацист? Как может эсэсовский офицер позволять себе такие крики, такое святотатство? А может, он писал предсмертное письмо перед тем, как покончить с собой? Он так и сидел, спрятав свой прекрасный лик в ладонях. Я не могла взять в толк, что мне сказать или как мне вообще на это реагировать, поэтому начала раздеваться, – это домашний рецепт, который на протяжении веков не подводил женщин. Я стащила белую блузку через голову, спустила юбку и сняла грязные носки. Он выпрямился и положил руки на стол, но не повернулся на стуле, а так и сидел в полном молчании и слушал тот тихий звук, который издает стягиваемый с ноги носок. Затем вновь взял перо и начал писать. Я высвободила из майки груди. Мушки резво летали в круге света, захватывавшем его левое плечо и освещавшем каждый волосок на его плечах и шее. Мне показалось, что они пляшут в такт каждому моему движению, как будто наслаждаясь бесценным электричеством. Дойдя до трусов, я остановилась и некоторое время стояла на прикроватном коврике в одних портках, будто малая нация у стола переговоров.