Вечерние новости - Артур Хейли

Однако, если они в Перу, как их сюда доставили? Наверное, совсем непросто перевезти трех человек в бессознательном состоянии…

Внезапная вспышка памяти! Воспоминание, спавшее до сих пор, но сейчас отчетливое и ясное.

В тот короткий промежуток времени, когда она сцепилась с Порезанным и умудрилась поранить его.., в тот отчаянный момент она же видела Эва пустых гроба: один большой, другой поменьше. Тогда это жуткое зрелище внушило ей мысль, что их с Никки должны убить.

И Джессика, содрогнувшись, поняла, что их, должно быть, везли сюда в этих гробах – как мертвецов! Мысль была до того страшная, что она прогнала ее, заставила себя сосредоточиться на настоящем – мрачном и тягостном.

Джессика, Никки и Энгус продолжали идти со связанными за спиной руками по узкой тропе, пролегавшей среди зарослей деревьев и кустарника. Несколько человек с автоматами шли впереди, остальные – сзади. Стоило кому-нибудь замедлить шаг, как раздавался окрик: “Andale! Apurense!” <Давай, двигай! Скорее! (исп.).> и пленников подгоняли, подталкивая дулами автоматов в спину.

Стояла жара. Невыносимая жара. Со всех градом лил пот.

Джессика безумно тревожилась за Никки и Энгуса. Сама же она страдала от сильной головной боли, тошноты и роя жужжащих насекомых, которых невозможно было отогнать. Сколько это может длиться? Никки сказал, что они продвигаются к реке. Наверняка осталось уже немного!

Да, решила Джессика, человек, говоривший с Никки, не соврал. Это Перу – при мысли о том, как далеко они от дома и как мало надежды на спасение, на глаза навернулись слезы.

Почва под ногами стала сырой, теперь идти было намного труднее. За спиной Джессики раздался вскрик, какое-то движение и звук падения. Обернувшись, она увидела, что упал Энгус. Лицом в грязь.

Старик со связанными руками мужественно пытался подняться на ноги, но ему это не удавалось. Мужчины с автоматами, шедшие сзади, расхохотались. Один из них сделал шаг вперед с явным намерением ударить Энгуса стволом в спину.

– Нет! Нет! – закричала Джессика.

Охранник оторопел, а Джессика уже подбежала к Энгусу и опустилась на колени. Она не упала, несмотря на связанные руки, но была бессильна помочь Энгусу встать.

Охранник с перекошенным от злости лицом направился было к ней, но резкий окрик Мигеля остановил его. Мигель, Сокорро и Баудельо шли гуськом к ним из головной части колонны.

Джессика сразу заговорила звенящим от напряжения голосом:

– Да, мы ваши узники. Почему – нам неизвестно, но мы не хуже вашего понимаем, что бежать нам некуда. Так не лучше ли развязать нам руки? Мы хотим нормально идти, не спотыкаться и не падать. А так – смотрите, что получается! Проявите, пожалуйста, хоть каплю великодушия! Умоляю, развяжите нам руки!

Впервые Мигель заколебался – особенно когда Сокорро тихо сказала:

– Если кто-то из них повредит ногу, руку или просто порежется, может начаться заражение. А в Нуэва-Эсперансе нам не справиться с инфекцией.

Баудельо, стоявший рядом, добавил:

– Она права.

Мигель, нетерпеливо взмахнув рукой, отдал резкий приказ по-испански. Один из охранников выступил вперед – тот, кто помог Никки в кузове грузовика. Из ножен, висевших на поясе, он вынул нож и подошел к Джессике сзади. Она почувствовала, как веревка, стягивающая запястья, ослабла и упала. Следующим был Никки. Энгуса приподняли, чтобы срезать веревку, а потом Джессика и Никки помогли ему встать.

Громко прозвучала команда, и они двинулись дальше.

За эти несколько минут, несмотря на обуревавшие ее чувства, Джессика уяснила несколько вещей. Во-первых, место их назначения называется Нуэва-Эсперанса, хотя это название ей ничего не говорило. Во-вторых, человека, который сочувственно отнесся к Никки, зовут Висенте: она слышала, как к нему обратились по имени, когда он разрезал веревки. В-третьих, женщина, вступившаяся за них перед Мигелем, та, что ударила Джессику в хижине, кое-что смыслит в медицине. Порезанный тоже. Возможно, один из них врач, может быть, оба.

Она упрятала в сознание эти детали: интуиция подсказывала ей, что любая мелочь может пригодиться.

Через несколько минут они миновали изгиб, который делала тропа, и увидели широкую реку.

* * *

Мигель помнил, что, когда только встал на путь нигилизма, он где-то вычитал: настоящий террорист должен вытравить из себя все человеческие чувства и добиваться своего, внушая ужас тем, кто отказывается ему повиноваться. Даже такое чувство, как ненависть, заставлявшее террориста действовать со страстью и потому полезное, если дать ему волю, может затуманить ум и помешать трезвому решению.

Мигель неукоснительно следовал этой истине, обогатив ее еще одним добавлением: действие и опасность – допинг для террориста. Он не мог обходиться без этих двух стимулов, подобно тому как наркоман не может без наркотиков.

Вот почему он с тоской думал о том, что ждало его впереди.

В течение четырех месяцев, начиная с перелета в Лондон и получения фальшивого паспорта, с помощью которого он проник в Соединенные Штаты, его подстегивали постоянная опасность и жизненная необходимость тщательно обдумывать каждый шаг, потом – пьянящее ощущение успеха и, наконец, – непрерывная бдительность, иначе не выжить.

Сейчас в этих тихих перуанских джунглях опасность была не столько велика. Правда, в любой момент могли нагрянуть правительственные войска, открыть огонь из автоматов, а потом начать допрос – практически это был единственный риск. Однако Мигель, согласно контракту, обязан торчать здесь – в захолустной деревушке Нуэва-Эсперанса, куда они прибудут сегодня, – бог знает сколько времени, потому что так велел “Медельинскому картелю” “Сендеро луминосо”. Почему? Мигель понятия не имел.

Он точно не знал и того, с какой целью захвачены заложники и что произойдет с ними здесь. Знал только, что их надо стеречь как зеницу ока – вероятно, поэтому ему и предстояло находиться при них: наверху его считали надежным человеком. За всем этим скорее всего стоял Абимаэль Гусман, основатель “Сендеро луминосо”, числивший себя маоистом и Иисусом – буйный сумасшедший, по мнению Мигеля. Разумеется, при условии, что Гусман еще жив. Говорили то так, то эдак – слухи то и дело возникали и были столь же ненадежны, как предсказания дождей в джунглях.

Мигель ненавидел джунгли, или сельву, как их называли перуанцы. Ненавидел разъедающую сырость, гниль и плесень.., ненавидел это ощущение замкнутого пространства, откуда быстрорастущий, непролазный кустарник тебя уже никогда не выпустит.., ненавидел непрерывное жужжание насекомых, доводившее до исступленного желания хоть несколько минут побыть в тишине.., ненавидел мерзкие полчища беззвучно ползающих скользких змей. А какие они огромные, джунгли, чуть ли не в два раза больше Калифорнии – они занимают три пятых территории Перу, хотя живет здесь всего пять процентов населения.

Перуанцы любят говорить, что существует три Перу: оживленное побережье с пляжами, коммерцией и городами, простирающимися на тысячи миль; южные Анды, чьи гигантские вершины могут соперничать с Гималаями и где бережно хранят историю и традиции инков, и, наконец, джунгли – сельва бассейна Амазонки – дикие, населенные туземцами места. Первые два Перу – еще куда ни шло, Мигелю они даже нравились. Но ничто не могло побороть его отвращения к третьему. Джунгли были для него asguerosa <мерзость, погань (исп.).>.