Из морга в дурдом и обратно - Андрей Шляхов

На Мишино место положили Николая — тертого мужика лет пятидесяти с небольшим.

— Здорово, народ! — гаркнул он, входя в палату.

— У нас орать нельзя, — сделал замечание санитар.

— Так я же не ору, — удивился Николай. — Это голос такой, командирский.

Санитар махнул рукой и ушел.

— У меня с этими кандидатами в доктора свои счеты, — сказал Николай, остановившись возле своей койки. — Еще смолоду. Помнится, демобилизовался я — из погранвойск, между прочим, рубежи родины охранял от китайцев — и решил податься в милицию. Здоровье у меня было о-го-го, и медкомиссию я прошел как по маслу. А на психиатре споткнулся — не прошел, и все. Там такая грымза сидела, плоская, как доска, и страшная, как атомная война. Я зашел, улыбнулся, поздоровался, а она мне с ходу заявляет: «А вы, наверное, бабник — как видите женщину, так рот до ушей…»

Говоря за психиатра, Николай менял свой бас на тонюсенький дискант.

— Ну, ладно, думаю, хрен с тобой, бабник так бабник. «Присаживайтесь», — говорит она мне и показывает своей клешней на хлипкий старый стул. Я присаживаюсь, осторожно так, на краешек, чтобы стул не развалился, а она мне лепит новый диагноз: «Что это вы так осторожно садитесь? Сомневаетесь в себе?» Да нет, говорю — просто стул у вас на соплях держится. А она опять крючок закидывает: «А вы всегда как чуть что, так сразу в спор?» Я не сдержался и резанул ей правду-матку в глаза!

— И что? — спросил Юра.

— Не взяли в милицию. Пришлось на док идти, чтобы общежитие дали. Ну, поговорили, теперь давайте знакомиться. Меня Николаем зовут.

После обмена рукопожатиями с соседями Николай счел себя вправе лечь на свою койку.

— Сезонное обострение, — сказал он. — Думаю, пора уже группу получать. Из вас, мужики, никого с группой нет?

— Нет, — ответил Юра. — Но зато Вова — доктор. И права качает — заслушаешься…

— Я по группам не специалист, — поспешно сказал Данилов.

— Жаль, — вздохнул Николай. — А то ведь время идет, а дело стоит…

— А какие у тебя симптомы? — в свою очередь поинтересовался Юра.

— У меня не симптомы, а голоса, — поправил Николай. — Очень шебутные. То велят простыни в шкафу перекладывать с места на место, то свет не включать, то приседания делать… Как я дурить начинаю, так моя сразу к психиатру тащит. А там — направление выписывают. Скажите-ка, Владимир, а рентгеном эти голоса убить нельзя? Рентген — он же все убивает. А то, боюсь, не было бы вреда печени от таблеток.

Судя по красному в прожилках носу Николая, куда больше вреда его печени доставляли спиртные напитки.

— Рентген не поможет, — ответил Данилов. — А просто послать эти голоса нельзя?

— Куда послать?

— Куда-нибудь подальше.

— Так они же меня не слушают, — словно маленькому ребенку, пояснил Николай. — Я их слушаюсь, а они меня нет. Такой вот у нас расклад. А то бы я их быстро заткнул! В момент!

«Чудны дела Твои, Господи! — подумал Данилов. — Где я? Что со мной? Что вообще происходит?»

Ночью ему снилась «скорая помощь». Выдалось какое-то неестественно спокойное дежурство, и они с диспетчером Люсей Сиротиной долго спорили, выбирая подходящую невесту для доктора Жгутикова. Почему-то засела во сне такая мысль — срочно спасать Жгутикова, то есть женить. Потом к ним присоединилась Елена и тоже стала предлагать кандидатуры, но придирчивая Люся во всех умудрялась находить какой-то изъян…

Бредовый сон, бредовая жизнь, дурдом в голове, дурдом вокруг. Еще немного, еще чуть-чуть — и начнет казаться, что здесь, в дурдоме, он, Вовка Данилов, родился и вырос, и жил до сих пор, и продолжает жить. Если, конечно, это убогое беспросветное существование на грани сна и реальности можно назвать жизнью. А чем его еще назвать? Не смертью же? О, как же все это тягостно, муторно и несправедливо. За что такое наказание? Говорят, что наказания без вины не бывает? Бывает, еще как бывает! Если не без вины, какую-нибудь вину всегда можно найти, то хотя бы несоразмерно вине. Натворишь дел, образно говоря, на копейку, а получишь от судьбы тумаков на целый рубль.