Сущность - Арно Штробель

— Именно сейчас?! — громкий голос Менкхоффа вырвал меня из раздумий. — Да-да, но перезвоните мне сразу же, как только эта штуковина снова заработает!

Трубка с грохотом опустилась на базу, и Менкхофф уставился на аппарат так, словно тот был лично виноват в его раздражении. — «Проблемы с компьютером». Слышать этого больше не могу! Нас тут напичкали техникой под самую завязку, каждые пару месяцев гоняют на какие-то новые курсы, чтобы мы вообще могли пользоваться всем этим дерьмом, но стоит только запросить элементарную справку — и на тебе: «проблемы с компьютером»!

— Мне тут кое-что пришло в голову, Бернд. Если Лихнер вышел на свободу только в апреле, а девочка родилась в июне того же года, получается, что он путался с какой-то женщиной еще во время своих увольнительных.

— Ну и что? Господи, да ты сам подумай: что бы ты сделал, если бы тебя выпустили из тюряги после стольких лет, когда ты видел вокруг одни только волосатые мужицкие задницы? А?

— Думаешь, он нашел себе первую встречную? Зная его, не могу себе этого представить.

Менкхофф пожал плечами. — Откуда мне знать? Может, он встречался с какой-то своей давней знакомой.

По его лицу я понял, что в этот момент в его голове крутятся те же мысли, что и у меня.

— Скоро мы это узнаем, — произнес он заметно тише. — Если этот дурацкий компьютер снова заработает.

Словно по команде, зазвонил телефон.

— Да, Менкхофф. — Я заметил, как изменилось выражение его лица. Поспешным движением он схватил ручку. — Секундочку, а теперь еще раз и помедленнее.

Он нацарапал что-то на лежавшем перед ним листке бумаги, сказал: «Хорошо, спасибо», и повесил трубку.

— Мать девочки зовут Зофия Каминска. Звучит как-то…

— По-польски, я думаю.

На его лице читалось явное облегчение.

ГЛАВА 10.

14 февраля 1994.

Пока мы ехали, мои мысли неотступно кружили вокруг доктора Лихнера и его сожительницы. Поведение этого человека казалось не просто странным — оно вообще не поддавалось никакой логике. Он откровенно и целенаправленно провоцировал нас, особенно Менкхоффа, при каждой удобной возможности. А ведь он был достаточно умен, чтобы понимать: если мы захотим, то сможем устроить ему массу проблем.

Так зачем же он так себя вел? Или это просто его истинная натура, и он физически не способен вести себя иначе?

Мне до безумия хотелось обсудить это с Менкхоффом, задать ему пару вопросов, но его напряженное, искаженное злобой лицо ясно давало понять: сейчас его лучше не трогать. Откинув голову на подголовник пассажирского сиденья, он смотрел на дорогу сквозь полуприкрытые веки. Наверняка всё ещё кипит от злости. Я то и дело украдкой, краем глаза, наблюдал за ним.

Его длинные черные волосы были гладко зачесаны назад и залиты гелем, лишь кончик одной непокорной изогнутой пряди спадал на переносицу. Я уже не раз задавался вопросом: откуда у него этот легкий бронзовый загар? Результат регулярных походов в солярий? Однако представить его там было решительно невозможно. Он легко сошел бы за итальянца или испанца — возможно, в его роду действительно затесался кто-то из южан. Менкхофф не был красавцем в классическом понимании этого слова, но, насколько я мог судить, обладал определенной харизмой, притягивающей женщин. Мы еще не были настолько близки, чтобы он делился со мной подробностями своей личной жизни, но, по слухам от коллег, жил он один и был закоренелым холостяком.

Впрочем, вспоминая его периодические приступы дурного настроения и то, как грубо он порой рявкал на людей, я этому ничуть не удивлялся.

Мы прибыли в управление незадолго до двух часов дня. Поднимаясь вслед за Менкхоффом по лестнице со второго на третий этаж, я в очередной раз спросил себя: зачем я потакаю его причудам? Почему не воспользуюсь лифтом, а упрямо тащусь за ним по ступенькам?

«Я не езжу в лифтах», — безапелляционно заявил мне Менкхофф в самый первый день нашего сотрудничества. И дело было вовсе не в клаустрофобии, как он тут же поспешил подчеркнуть. Нет, просто таким образом он поддерживал физическую форму. Хотя, насколько я успел заметить, любых других спортивных нагрузок мой напарник старательно избегал.

На верхней лестничной площадке он внезапно остановился, резко обернулся и посмотрел на меня сверху вниз. — Что вы думаете об этом докторе Лихнере, коллега Зайферт?

Я подавил желание спросить, почему мы должны обсуждать это именно на лестнице, и лихорадочно начал соображать, что ответить.

— Я, как и вы, считаю его высокомерным, и…

— Как думаете, он лжет? Замешан он в этом деле? Каково ваше мнение?

— Ну, знаете ли… Кто из них лжет — Лихнер или эта старушка — сказать сложно. Может, она просто ошиблась и приняла за него кого-то другого? Могу себе представить, что зрение у нее уже не то. К тому же, если бы Лихнер действительно был как-то замешан, разве он не вел бы себя более сдержанно? Он же не глупец и должен понимать, что после такого дерзкого спектакля мы начнем проверять его под микроскопом.

Какое-то время Бернд Менкхофф молча смотрел поверх моего плеча на стену, выкрашенную в унылый бежевый цвет. Затем он резко развернулся и зашагал по коридору.

Добравшись до нашего кабинета, я включил компьютер и взглянул на напарника. Менкхофф сидел за своим столом, оперевшись на локти, и неотрывно смотрел в панорамное окно. Я сильно сомневался, что он вообще замечает унылый серый день и голые ветви деревьев, покрытые коркой мерзлого хрусталя. Разговор с психиатром, судя по всему, задел его гораздо сильнее, чем мне показалось вначале.

— Могу я узнать, во что верите вы? — нарушил я тишину.

Он слегка вздрогнул и перевел взгляд на меня.

— Что?

— Доктор Лихнер. Вы только что спрашивали, что я о нем думаю. А каковы ваши мысли на его счет?

Он немного выпрямился, и к нему мгновенно вернулась былая хватка.

— Я уже говорил: он высокомерный ублюдок. И я уверен, что он лжет.

— Вы полагаете, он может быть причастен к убийству малышки?

— Так далеко я бы пока не заходил. Но его напыщенное фиглярство вовсе не гарантирует его невиновности. Он психиатр, герр Зайферт. Может быть, он именно этого и добивается? Хочет, чтобы мы поверили в его непричастность?

Конечно, Менкхофф мог оказаться прав. В конце концов, опыта у него было куда больше, и