Земля матерей - Лорен Бьюкес

Он тебя заводит, крошка. На самом деле он этого не хочет.

«Это ничего, Дев, что в данный конкретный момент наш сын мне не очень нравится?»

На второй уровень стоянки выходит струнный квартет, в черных платьях, с электрическими инструментами, немыслимые формы и космические изгибы; прожектор освещает музыканток, затем поднимается на один уровень выше, на молодую солистку в белом, изображающую ангела. Поразительно мощным сопрано солистка начинает гимн:

– Господь дал нам силу и твердость…

Затем еще один гимн, «Иерусалим», который подхватывают все присутствующие, и снова раздают свечи. Случайные прохожие, не являющиеся членами Церкви, также с улыбками принимают свечи, захваченные происходящим. Когда затихают последние ноты, прожектора поднимают свои лучи вверх, и Именованные расступаются, освобождая дорогу.

Толпа суетится, гул голосов нарастает. Какая-то незнакомая сестра рядом с Коул начинает плакать. Мягкий луч света плавно движется по балкону над ними, следуя за матерью Низшей, выходящей к ним. Толпа дружно ахает. И тут оживает огромный экран, установленный под балконом, показывая, что мать Низшая стоит на прозрачной плексигласовой платформе, отчего кажется, будто она парит в воздухе. На ней небесно-голубое облачение, длинные золотисто-соломенные волосы ниспадают на плечи, на груди поблескивает ожерелье «Прости». Классический голливудский блеск, Кэтрин Хепбёрн^[104] в роли Девы Марии. Она поднимает руки, и толпа отвечает дружным ревом. Кто-то из присутствующих близок к обмороку.

– Добро пожаловать, сестры! Радуйтесь вместе со мной, ибо вы благословенны, вас любят, и благодаря святой милости Господа вы прощены. – Динамики разносят ее голос по улицам, сильный и мягкий; такой и должна быть мать, всегда сгибающаяся, подобно тростнику в воде или дереву в бурю, дающая и дающая до тех пор, пока у нее остается хоть что-нибудь.

– Сестры и души, сегодня замечательный день. Вы собрались здесь. Это просто замечательный день. Даже радостный. – По толпе проносится рябь смешков. Все внимают каждому слову матери Низшей.

– И мы с радостью видим здесь новые лица. Спасибо. На нас снизошла благодать. И нам бы хотелось пригласить тех, кто еще не примкнул к Церкви, встать рядом с ними. Зажгите свечи. Обещаю, мы не кусаемся. И никто не будет пытаться ничего вам продать. Если только в вашем списке покупок нет вечного спасения! Шучу.

В такой прекрасный день легко забыть, правда? Сияющее солнце, мороженое и волны, набегающие на пляж. Но мы помним, да? Даже в самые светлые мгновения мы храним скорбь, мы помним. Помним своих мужчин.

Коул мысленно отмечает, какая у нее идеальная материнская фигура, «Низшая» только в том смысле, что она не отец. Она всегда знает, что делать, что лучше, куда направлять, которая заботится о своих детях: но только им дозволяется быть лишь детьми. Венди из «Питера Пэна»^[105]. Для кого-то это просто замечательно.

Но только не для тебя, крошка.

«Да, извини. Как выясняется, ничто человеческое мне не чуждо, и я совершаю страшные ошибки». Но нужно держаться. Это не призвание. Мало просто быть матерью; для того чтобы делать дело хорошо, нужно в первую очередь быть личностью.

– Теперь они здесь, с нами, – продолжает мать Низшая. – Они живут в наших воспоминаниях, в том, как мы каждый день почитаем их в своем сердце. Я хочу поддержать ваше стремление хранить память о своих любимых, о тех, кого больше нет с нами, о мужчинах, которых вы знали, которые жили в этом мире, и пусть теперь они живут в вас. Я хочу, чтобы вы зажгли свечу в своем сердце и сохранили пламя в радости и в горе, особенно в горе. Когда вы будете тонуть в страхах и сомнениях, неуверенные в каждом своем решении, пусть это пламя озарит ваш путь. Одна свеча – это ничто. Света едва хватит на то, чтобы кое-как видеть, но от одной свечи зажгутся другие, и если каждая из вас зажжет свечу…

Служительницы идут сквозь толпу, зажигая свечи. Свет гаснет, стремительно накатываются сумерки. Коул понимает, что момент точно рассчитан: к тому времени как зажжется последняя свеча, станет совсем темно.

– Тогда света у нас будет достаточно, чтобы справиться с любым мраком. Так помолимся же о том, сестры мои, чтобы нам было ниспослано прощение за все наши ошибки, за совершенные нами грехи, за все те моменты, когда мы сходили с праведного пути. Помолимся о том, чтобы найти благодать в нашей женственности, быть скромными, смиренными и добрыми, ласковыми и добродетельными, чтобы усмирять желания, гнев, отчаяние и повышать голос только в прошениях, молитве и хвале. Господь простит нам всё. Но вы должны попросить. Да будет с вами мир! – Она задувает свою свечу.

– И с тобой мир! – повторяет толпа, ее слова и ее жест, и на какое-то мгновение все оказываются в полной темноте.

– Ну вот, самый подходящий момент! – Коул хочет взять Милу за руку, но та отдергивает ее.

– Мам, ну можно? Можно, пожалуйста? – с мольбой произносит она. – Щедрость говорит, что начнутся благословения. Мы сможем подняться к матери Низшей; она возложит на нас руки.

«Только после моей смерти!»

– Извини, малыш. Мы пришли, увидели, помолились, и теперь мы уходим.