День рождения мертвецов - Стюарт Макбрайд

Он, помогая, почти выволок меня из машины:

— Идти можете?

— Я не… Да.

— Тут недалеко. — Он взял мою руку и положил себе на плечо.

Открыл заднюю дверь своим ключом, и мы похромали но узкому коридору к небольшой лестнице, ведущей вниз. Черт побери, ну почему здесь должна быть лестница?

Шаг, пум… Шаг, пум… Переношу вес тела на пятку и стучу каблуком.

Внизу синяя дверь с почтовым ящиком. Доусон снова вынул ключи, поколдовал с замком, и мы очутились в небольшой квартирке в полуподвальном этаже, наполненной ароматом чего-то пекущегося.

Он закрыл дверь и стал запирать ее: три тяжелые щеколды и привинченный к половицам металлический прут, крюком вдевающийся в большую стальную пластину на двери.

В наших краях домашние плантации с марихуаной так круто не охраняют.

Доусон снял пальто и повесил его на крючок:

— Брен? Брен, это я.

Голос из холла:

— Как потренировался?

Он провел меня на маленькую кухню, выкрашенную в веселенькие желтые цвета Перед электрической плитой, помешивая что-то в кастрюле, стояла молодая девушка.

— Рыбные палочки и яблочный пирог, если ты не… — Она обернулась — длинные светлые волосы и прическа совсем как у матери.

Улыбка исчезла с лица Бренды Чедвик. Она уронила деревянную ложку и прикрыла выдававшийся живот руками:

— Кто это?

Доусон успокаивающе поднял руки:

— О’кей, не волнуйся, я все объясню.

— Да уж объясни, пожалуйста!

Передо мной на столе стояли чашка горячего чая с молоком, тарелка рыбных палочек, картофельное пюре и макароны-колечки. Все остывало, в то время как Доусон и Бренда с волчьим аппетитом уничтожали свой ужин.

Бренда отправила в рот последние макаронинки, выпрямилась и погладила выступающий живот:

— Сами понимаете, мы не могли остаться. Если бы мать Доусона узнала, что я беременна, она убила бы и меня, и нашего ребенка.

— Пришлось убежать.

Доусон покачал головой и обнял ее за плечи:

— Ты маму не знаешь. Она бы нашла нас, где бы мы ни прятались.

Великолепно. Я отодвинул в сторону свою тарелку:

— Но только не в том случае, если она подумает, что Бренда уже мертва.

— Почему я и сказал, что видел, как Бренду похитили. — Он уставился на свои руки. — Мама не всегда была такой, она такой стала после того, как искалечили отца…

Все очень просто — обычная работающая мать, присматривающая за семейным бизнесом.

Бренда внимательно посмотрела на меня:

— Это была моя идея. В газетах напечатали открытку девочки из Инвернесса, и мы сделали похожую фотографию.

— Итак, вы подделали похищение, подделали поздравительную открытку и нашли в Глостере квартиру, в которой можно спрятаться.

Доусон кивнул:

— Мужчина должен заботиться о своей семье.

Пapa тринадцатилеток играет в семью. По-видимому, у них это надолго.

Бренда улыбнулась ему:

— Знаю, что это совсем немного, но зато это наше. Доусон слегка приворовывает у своей мамы каждую неделю, этого хватает, чтобы платить за аренду и покупать вещи для ребенка.

— Я кладу деньги на банковский счет. Скоро у нас будет настоящий дом.

Зазвонил мой мобильный телефон. Доусон и Бренда вздрогнули. Я дождался, когда звонок переключится на голосовую почту.

— А как насчет твоих отца с матерью? — спросил я.

Она опустила голову:

— Если все так и останется, она им тоже ничего не сделает.

После ужина Доусон помог мне пройти в ванную. Я сел на край унитаза. Бренда разрезала и сняла с моей ноги потертый пластиковый мешок, а потом упаковочную ленту под ним. Полотенце было темно-красным от крови, оно упало в ванну, расплескав но ее бортам маленькие капли крови.

— О господи… — Она облизала губы, потерев друг о друга кончики затянутых в резиновые перчатки пальцев. Взглянула на капающее месиво из кожи и упаковочной ленты. — Хотите, чтобы я сняла ботинок, или, может быть, я лучше его разрежу?

Сейчас в ванной комнате пахло фейерверком и кровяной колбасой.

— Срезай. Все равно он испорчен.

Я закрыл глаза и стиснул зубы. Куски ботинка со стуком упали в ванну.

Металлический звук. Шипение. На ступню полилась теплая вода.

Приоткрыл глаза.

Бренда водила туда-сюда по ступне душевой лейкой, смывая толстые комья свернувшейся крови.

— Давай, Брен, у тебя получится…

Она надула щеки и сморщилась.

Сквозь красное и черное проглянула розовая плоть. Ступня опухла и раздулась, словно от осиного укуса, в самом ее центре, примерно в дюйме от того места, где она переходит в пальцы, была небольшая дырочка, не больше обычной горошины. Солнышко с лучиками, которым было отмечено входное отверстие нули на ботинке, было и на ноге. В кожу впились черные пороховые точки. Из распухшего месива торчали маленькие осколки кремового цвета. Кость.

Изнутри, окрашивая воду, сочилось розовое.

Она взглянула на меня:

— Шью я не очень хорошо, но зато у меня есть дезинфектант?..

— Просто промой и перебинтуй, этого будет достаточно. — Я попытался улыбнуться, пока кровь стекала в ванну. — У тебя отлично получается. Ты будешь хорошей матерью.

Ну что, гангрена мне вроде больше не угрожает.

Струи дождя мерцали в свете уличных фонарей.

— Мне правда очень жаль, серьезно. — Доусон переступил с ноги на ногу. — Вы сюда приехали из-за нас, и мне очень жаль, что я не могу помочь спасти вашу дочь. — Он порылся в кармане и достал маленький пластиковый пакет с дюжиной маленьких таблеток на дне. — Амфетамины… но крайней мере, за рулем не заснете. И еще я залил полный бак бензина.

Я взял таблетки, положил в карман:

— Не нужно приворовывать товар у своей мамаши, кто-нибудь может заметить.

Он вздернул подбородок:

— Мужчина должен заботиться о своей семье.

— Смотри, накажут тебя родители. — Я сел за руль «рено». — Ты хороший парень, Доусон, постарайся не стать похожим на свою мать.

Он ухмыльнулся мне:

— Не беспокойтесь, я дерьмово выгляжу в колготках.

Фары осветили противоположную сторону дороги, оставив за собой мерцающий след, который пульсировал в одном ритме с моей продырявленной ногой. Не очень-то легко было вести машину, нажимая на газ и тормоз одной левой ногой, но я справлялся. Пока. Бешено колотившееся сердце не хотело успокаиваться, как бы я ни скрипел зубами. Чертовы амфетамины. Да и высокое давление совсем не то, что нужно для дырки в моей ноге. Но, по крайней мере, я все еще ехал…