Дикая весна - Монс Каллентофт

Но они не могут выбраться из клеток.

Или могут?

Леопольд отгоняет мысли о варанах, смотрит на своего брата Хенри, который лежит на диване, бездумно пьет колу, и зовет его к себе.

Брат нехотя поднимается.

Они идут в кухню, и там, возле роскошной стеклокерамической плиты от Гаггенау, Леопольд рассказывает Хенри, что он нашел в Интернете, и добавляет:

– Сейчас мы уберем их и свалим отсюда.

Поначалу Хенри пугается ледяной холодности в тоне брата, но потом понимает, что брат прав, его предложение – единственный логический выход. Убить детей. Закопать их или отдать варанам, пусть плотоядные звери сделают свое дело – двое маленьких детей легко могут исчезнуть без следа. Или взорвать их – это просто, так просто…

Когда они в последний раз спускались к ним, дети кричали от страха.

Словно пытались заглушить страх.

Или надавить на них.

И он, и Леопольд ощущали ранее приступы ярости. Что эти дети о себе вообразили? Что они могут заставить братьев Куртзон дать слабину, проявить милосердие? Что? Что заставляет их так думать? Они не понимают, что мы суровы и эффективны?

От них надо срочно отделаться.

И все же Хенри произносит:

– А нам обязательно нужно их убивать?

Лицо Леопольда искажается гримасой, в глазах появляется то решительное выражение, которое всегда возникает, когда он в чем-то глубоко уверен, а уверен он бывает часто, куда чаще, чем сам Хенри, хотя иногда становится вдруг воплощением сомнения.

– У тебя есть предложения получше? – спрашивает Леопольд. – Конечно же, они могут пригодиться в качестве заложников, но живыми они будут нам большой обузой.

– Но надо ли убивать детей? Наша игра, похоже, все равно проиграна.

– Мы должны доиграть ее до конца, – отвечает Леопольд. – Ты хочешь сидеть в тюрьме тридцать лет?

– Нет, нет! Вся идея с самого начала была неудачная, – говорит Хенри и видит, как в глазах брата закипает злость.

– Мы знали, что делали, когда похитили их на Пхукете и привезли сюда на чартерном самолете. Не так ли? – кричит он. – Это не была неудачная идея. Или надо было от всего отказаться? И ты прекрасно знал, что делаешь, когда усыпил детей перед полетом и когда заплатил пилоту.

Хенри молчит. Затем произносит:

– А теперь – теперь мы ничего не получим.

– Но мы можем доказать отцу, что не слабаки, – отвечает Леопольд.

И в этот момент, когда их должна была бы охватить паника, наступает спокойствие – как в тех историях, которые он слышал о гибели «Титаника», когда пассажиры спокойно шли навстречу своей судьбе, и корабль пошел ко дну без особой паники на борту.

Или катастрофа «Эстонии». О ней тоже рассказывали подобные истории.

– Мы можем оставить их в живых, – говорит Хенри. – Отпустим их. Покинем дом, а их кто-нибудь найдет. Им три года и шесть лет, мы не можем их убить.

– Мы должны.

– Зачем?

– Чтобы показать нашу власть. Нашу силу. Чтобы ее увидел весь мир.

Хенри смотрит на своего брата, видит несгибаемую уверенность в его глазах – в его рассуждениях есть своя суровая правда.

Никто еще не убегал из темной тесной комнаты.

Никто, побывав там, не может больше поднять глаза и увидеть небо.

Вместо этого – жажда, страсть чего-то другого.

– И куда мы потом отправимся? – спрашивает Хенри.

– Мы исчезнем. Дадим часовому механизму отсчитать время до конца. Уничтожим все свидетельства того, что мы тут были.

– А куда мы поедем?

– Поплывем на катере в Эстонию. Нам надо всего лишь переплыть Балтийское море, запаса горючего хватит на больший отрезок. А потом сядем на самолет в Южную Америку. Или в Азию. Мир велик. С деньгами, которые у нас в чемодане, мы долго продержимся.

– Окей, сделаем, как ты говоришь.

– Отлично. Но прежде всего мы должны убить детей, – шепчет Леопольд.

– А не достаточно того, что они погибнут во время взрыва?

– Нет, мы должны это сделать, ты должен это сделать, чтобы быть уверенными, что они умерли. Детей в кладовке надо уничтожить, и мы должны сделать это сами.

В конце концов Хенри кивает.

Он снова поднимает и опускает голову, и они поднимаются этажом выше, в неиспользуемую четвертую спальню, открывают шкаф, вынимают пистолеты и автомат.

Стоят с оружием в руках в спальне в сумеречном свете.

Смотрят друг на друга.

У них ничего нет, кроме друг друга.

Они срослись друг с другом.

Они обнимаются – и чувствуют, как кровь в их жилах сливается в единую кровеносную систему и как сомнения и решимость, любовь и ненависть, добро и зло, алчность и щедрость сплавляются в единое качество без названия, которое стремительно растекается по их телам и душам.

Братья размыкают объятия, спускаются на самый нижний этаж дома, наполовину скрытый под землей, находящийся в скале, возле крутого уступа которой построен дом.

Они открывают дверь за дверью по пути в ту комнату, где заперты дети.

Они слышат тиканье.

С этим надо разобраться.

Поначалу они очень шумели, эти дети. Несмотря на мелки, которые им дали.

«Но нам удалось заставить их замолчать, – думает Леопольд. – Во всяком случае, почти. Они почувствовали наш гнев».

Сейчас там, внутри, тихо. Они даже не плачут. Похоже, у них в легких не осталось крика – только немой страх.

Братья снимают оружие с предохранителя.

И открывают последнюю дверь.

Ту, что ведет в темную комнату.

Ту дверь, которая ведет к детям.