Телефонист - Роман Канушкин

Дюба несколько растерянно похлопал глазами. Он вдруг всё понял. И про неприятное чувство, похожее на дежавю, тоже. Но женщина шла сюда, других комнат в этом дальнем закутке дома просто не было. Уж непонятно, что ей тут понадобилось, возможно, вернулась за своим вязанием.

Дюба двинулся вперёд – диван для того, чтобы за ним спрятаться, явно не годился. Двери шкафа раскрылись с протяжным стоном. Забираясь внутрь, он попытался не думать, насколько сейчас смахивает на опереточного героя. Поискал пальцами, за что ухватить дверцу с внутренней стороны, чтобы прикрыть за собой, обнаружил выступ замкового механизма, совсем небольшой, и пальцы сперва соскользнули, вторая попытка оказалась удачней. Он потянул на себя дверцу в тот момент, когда поющая женщина вошла в комнату. Дюба замер. С предательским стоном дверца отъехала назад, не больше чем на пару сантиметров, и остановилась. Заныла снова. Дюба стоял за старыми зимними вещами, и его ноздри, пожалуй, впервые после армейской службы, щекотал запах нафталина. Но не только. Сладковато-тошнотворный, который он узнал и даже успел изумиться: оказывается, во снах, или это только в ночных кошмарах, нам тоже снятся запахи, которых мы не помним. Тяжёлые удушающие пары безнадёги, которые давят на грудь, лишая даже надежды на какую-либо радость; так в самых дурных снах, наверное, пахнут тоскливые взгляды ночных существ, похожих на уродливых птиц. Это запахи плохого, и мы забываем о них до тех пор, пока дурные сны, прорвавшись в явь, не настигают нас.

Снова скрипнув, дверца шкафа качнулась. В образовавшуюся щель Дюба мог видеть большую часть помещения. Женщина стояла напротив и смотрела на шкаф. Затем поморщилась, взяла с дивана своё вязание и вышла из комнаты. Дюба сглотнул. Всё ещё не шевелясь, скосил взгляд в другой край шкафа, в пахнущую нафталином темноту. Нет здесь никого. Он один в этом шкафу, не было никакого тихого, приглушённо-злобного ворчания, ничего не таится в темноте.

Женщина вдруг вернулась. Теперь наушники висели у неё на шее. Постояла и спросила:

– Здесь есть кто-то? – когда она подпевала плееру, голос звучал по-другому; удивительно – её голос оказался совсем юным. – Вы меня пугаете.

Ещё чуть-чуть постояла, повернулась и покинула комнату. Но теперь заперев за собой дверь на ключ.

Совсем тихий, наверное, подброшенный Дюбиным воображением звук, похожий на капризное хныканье. И тут же злобное ворчание стало нарастать, словно пропитанная нафталином тьма пошевелилась. Дюба выставил перед собой костыль, быстро распахнул дверцу и выбрался наружу. Тут же обернулся, глядя на шкаф, костылём плотно закрыл дверцу.

Тишина. Дюба поморщился. Абсолютная полная тишина, и яркий день за окнами. Всё-таки совсем башка у него едет. Тревоги и беспокойство алкаша. Только…

Чуть склонив голову, Дюба смотрел на шкаф. Его лицо застыло, а потом дёрнулась правая щека. Он уже видел этот шкаф. Не спутать. Дежавю здесь ни при чём. Как такое возможно и какому показываться психиатру, Дюба не знал. Потому что видел его во сне, в дурном, плохом, ночном кошмаре. Именно в этом шкафу, злобно озираясь, что-то искал, копался карлик с лицом ангела. Если, конечно, лица ангелов могут гореть такой ненавистью.

Было кое-что ещё. Эта чёртова фотографическая память… Дюба ведь уже понял и это. Залез в карман и достал найденный на полу медальон. Положил на ладонь и раскрыл сердечко, чей-то памятный артефакт, возможно, давно угасшей любви. Дети на фотографии были прекрасны, от их лиц лился нежный свет. И даже казалось невероятным, что эти, словно воплощающие чистоту и невинность, лица может исказить подобная злоба. Дюба смотрел на раскрытое сердечко: у детей были лица ангелов. Тех самых, из сна. Дюбе стало страшно.