Закрытый клуб - Дэнни Тоби

Пятница, семнадцатое. Я не мог унять дрожь. Галстук был повязан криво. Пиджак выглядел старым. Я проклинал свои брюки и туфли. Все казалось неуместным, дилетантским, низшей категории. С этим мне ничего не удавалось поделать. Жаль, что у меня не хватило смелости попросить Найджела пойти со мной. Я знал: он тоже там будет, но при этом понимал, что не имею права ничего ему говорить и ехать должен один.

Морланд-стрит, 2312. Я даже не знал, где это. Может быть, там и находится этот клуб, окруженный тайной? Даже Майлс, мой источник информации обо всем зловещем и лиго-плющовом, не знал, где физически находится V&D. Не было ни ориентира, ни загадочного здания, туристам на радость. По крайней мере насколько он знал. А Майлс поглощал эту ерунду с азартом коллекционера марок. Если не знал Майлс, значит, не знал никто.

Вчера, не утерпев, я рассказал Майлсу о приглашении — мне неудержимо хотелось с кем-то поделиться. Помощь от него поступила радикальная: он почесал свою бороду, не знавшую ножниц, потрепал меня по плечу и сказал:

— Мой совет? Если тебе предложат трахнуть козу, можешь отказаться.

— Пожалуйста, не шути! Я и представить себе не могу, во что влезаю!

— Джереми, как философ, я имею дело с этикой и разумом. Как человек, у которого есть хобби, я балуюсь мифологией и университетским фольклором. И тем и другим занимаюсь, не вставая с дивана и не выключая телевизор. Что касается реальности, ты залез в такие дебри, куда я и не заглядывал. Поэтому — дальше сам, сынок.

Он с улыбкой пожал плечами. Бросив «спасибо», я оскорбленно потопал к двери.

— Джереми!

— Что?

— Одно могу посоветовать.

— Ну? — обрадовался я.

— Не забудь поблагодарить козу письмом.

Я с силой захлопнул за собой дверь, но Майлс успел прокричать:

— Богатые обожают благодарственные письма!

И дверь с грохотом закрылась под его зычный хохот.

Дом 2312 по Морланд-стрит, бледно-голубой двухэтажный викторианский особняк с темно-синей отделкой, восьмиугольными эркерами и заостренными треугольными башенками, ничем не выделялся среди других домов на тихой улочке. Газон радовал глаз ухоженностью.

На крыльце сидели две молодые, примерно моего возраста, женщины. Мне они показались не местными: загорелые, длинноногие, с начесами, как у скучающих летних девиц времен моего детства. Одна улыбнулась мне, когда я поднялся по ступенькам, другая изучала свои ногти и не подняла головы.

— Джереми, — представился я.

— О’кей, — ответила улыбающаяся с подростковой интонацией «А я при чем?» и, не мигая, уставилась на меня. Я моргнул первым.

— Я правильно пришел?

Другая девушка засмеялась, не отрывая взгляда от ногтей. Это был высокомерный смешок, пропитанный запахом жвачки.

— Почему вы спрашиваете нас, правильно пришли или нет?

Этот справедливый вопрос заставил меня покраснеть. Пробормотав что-то вроде «Извините», я шагнул к двери и услышал, как девицы зашептались за моей спиной. Одна из них сказала: «Я знаю!» — и они засмеялись.

Звонка я не увидел, поэтому постучал и стал ждать.

Наконец дверь открыл мужчина, словно сошедший со страниц каталога «Брукс бразерс», — с красивым загорелым лицом, правильными морщинами, серебристыми волосами, в клетчатой рубашке с расстегнутым воротом и в прекрасном дорогом блейзере.

— Входите, Джереми. Вы вовремя.

Он потрепал меня по плечу.

Мы прошли через фойе в величественную гостиную. Изнутри дом казался больше, чем снаружи. Мужчина двигался уверенно и свободно, настолько идеально чувствуя себя в своем облачении, что я показался себе инопланетянином в моем. В комнате, уставленной стульями и диванами, частично сдвинутыми к роялю, все места оставались свободными, как в салуне приграничного городка после закрытия шахт.

— Я пригласил бы вас присесть, но, боюсь, у нас нет времени, — сказал он.

Тронув покачивающиеся створки дверей, в зал вошла женщина и обняла мужчину за шею. Она шла нетвердо, и от нее сильно пахло алкоголем и духами. Ее осветленные волосы, черные у корней, торчали кручеными пружинками из-за плохой химической завивки. Ее белая безрукавка открывала толстый живот; такой стала бы любая из девиц на крыльце, если бы не просыхала лет двадцать и загорала, не щадя себя.