Продается дом с кошмарами - Светлана Гончаренко

Костя постоял немного у фонаря и отправился в самую гущу сада. Он лихо отбрасывал ветки, которые осмеливались преградить ему дорогу, и отплёвывался от мелких тусклых мошек. Эти мошки, как и положено в августе, толклись на одном месте бессмысленными столбами. Один такой столб почему-то увязался за Костей, золотясь на солнце и норовя влезть в глаза и рот.

Костя энергично отбивался от глупых насекомых и потому не заметил, как добрался до границы владений Колдобиных. Он уткнулся в забор. Это был всё тот же бетонный забор, что, подобно китайской стене, отделял дачные угодья от прочего дикого мира. В заборе зияла пробоина. Была она такая широкая, что мог в неё не только вор пролезть, но и въехать мотоцикл с коляской.

Однако, похоже, мотоциклы тут не ездили и даже никто не ходил — бурьян у дыры стоял девственный, нетоптаный. Свою дыру Колдобины не стали заделывать сеткой, а просто прикрыли грязным листом ДВП.

Продравшись сквозь бурьян, Костя отодвинул ДВП и очутился в таком же бурьяне, только не принадлежащем Колдобиным. Оказалось, сад выходит к обрыву. Вид был отсюда потрясающий — внизу зелёной бездной темнел овраг, а его противоположная гряда казалась далёкой, лежащей за тридевять земель.

По краю обрыва, вдоль забора, шла под уклон тропинка. По ней Костя быстро сошёл к деревне. Здесь не так оглушительно лопотали деревья, и было, казалось, теплее. Пахло помидорной ботвой, курами и сдобным дымком. Деревенские заборы тоже заросли всякой зелёной нечистью (похоже, у копытинцев до них просто руки не доходили). Но всё-таки эти заборы были не так высоки и неприступны, как дачная ограда.

Костя медленно шёл задами огородов. Поверх заборов он разглядывал зелёные и пожухлые грядки. Страх перед пятернёй, что задёрнула полосатую штору, прошёл. Вздрогнуть пришлось лишь однажды — когда Косте под ноги упал и тут же скрылся в кустах кот, невероятно худой и крупный. В зубах кот нёс полный круг ливерной колбасы. Костя свистнул вслед. На душе стало легко и весело. Даже мошки-толкуны отстали. Костя был бы абсолютно счастлив, если бы в кеды ему не набились какие-то колючки, а к штанам не липли бы репьи.

— Кристинка! Это что же деется? Ещё утром у меня тут кабачок лежал! — услышал вдруг Костя пронзительный старческий голос.

Он заглянул через забор в ближайший огород. Там стояла маленькая старушонка в белом платочке. Несмотря на летнюю жару, поверх ситцевого платья старушонка надела такую же древнюю и ветхую, как она сама, жилетку из овчины мехом внутрь.

Гневные слова старухи не остались без ответа. Они подняли во весь богатырский рост молодку, которая до того возилась в соседнем огороде, стоя в традиционной позе труженика полей, то есть раком. Молодка была румяная, крепкая, загорелая, в бикини и напоминала сдобную, хорошо пропечённую булку.

Будучи толще и выше старухи раза в три, молодка тем не менее отвечала почтительно, тоненьким голоском:

— Да что вы, Марья Афанасьевна! Не видала я вашего кабачка! Я и в огород только что вышла — с утра помидоры закручивала.

— Врёшь, лихоманка тебя возьми, — не поверила старуха. — Лежал тут кабачок сорта Фромантен! Они у меня нынче что-то плохо взошли, я их всех наперечёт знаю. Лежал кабачок! Лежал!

— Лежал, ваша правда. Помню. Ой, неужто его спёрли? Вот жалко! Миленький такой был. Только не брала я его, ей Богу! — лепетала Кристинка

запредельно писклявым, срывающимся голосом.

По голосу ясно было — врёт.

— Это не я, Марья Афанасьевна, это дачники стащили! Они бесстыжие, они всё могут. Вот хоть бы тот бугай, у которого велосипед к веранде приделанный. Сидит он, педали крутит и думает, что едет. Полоротый! Такой стащит кабачок и не охнет!

Старуха возмутилась:

— Что ты несёшь? У этого бугая денег куры не клюют. Станет он по огородам шастать! Твоя это работа, Кристинка, уж я знаю!

Кристинка со страшной скоростью замотала головой и замельтешила руками, защищаясь от старухиных подозрений. Но та стояла на своём. Она сверлила несчастную крошечными птичьими глазками, блестевшими из-под стрехи небрежно повязанного платка.

— Гляди, и врёт ещё! — кипятилась старуха. — Что ж, есть в кого! И мать твоя врала, и бабка, и прабабка! Лежал у меня Фромантен пузатенький, а ты…

Старуха так разошлась, что даже топнула тощей ногой, обутой в башмак, каких теперь не делают.

Костя никогда не писал деревенской прозы и теперь не собирался. Однако он засмотрелся на огородную перепалку и не заметил, что всё вокруг переменилось. Делось куда-то лучезарное небо, полное розовых облаков — вместо него стояла теперь сплошная чернота. Исчез и ветер. Каждый листок, который до того беспечно болтался и производил неимоверный шум, теперь либо мертво повис, либо замер торчком, живой, но на вид железный. Овраг скрылся в рыжеватых потёмках.

Стало тихо, как в комнате. Костя даже подумал, что он оглох, и почесал пальцем в ухе. Шорох пальца был, к счастью, слышен, но более — ничего.

Вдруг где-то на горизонте, между небом и землёй, возник длинный столбик дыма. Вихляясь и приплясывая, он быстро приближался. Двигался он совершенно бесшумно и то ширился, то свивался наподобие песочных часов. Тишина давила уши.

«Что происходит?.. Да это же смерч!» — наконец догадался Костя.

Он видел смерчи по телевизору и тут же вообразил, как неумолимая сила вздымает его в воздух, несёт ввысь и бьёт головой о спутниковую тарелку ближайшего деревенского дома. Чтоб этого не случилось, он изо всех сил вцепился в какой-то куст.

Между тем смерч, вращаясь и немного клонясь набок, приблизился к огородам. Ботва под ним гнулась, укладывалась воронками и сочно хрустела. Костей вихрь погнушался, зато стал крутиться над Кристинкиным огородом. Он наломал подсолнухов, чуть изогнулся и вдруг слился с Кристинкой в один шевелящийся кокон.

— Ай-яй-яй! — донеслось из кокона.

Вопила теперь Кристинка непритворным, довольно грубым голосом.

Костя не верил своим глазам: смерч вдруг исчез, будто его никогда и не было. Зато посреди огорода осталась стоять Кристинка, с ног до головы облепленная мусором. Она едва шевелилась под грузом хвороста, сухих листьев, клочьев плёнки от парников. Помимо лесного и сельского, экологически чистого сора пристали к Кристинке какие-то пёстрые бумажки, мятые пластиковые стаканчики, куски упаковочного картона и множество окурков.

— У, ведьма проклятая! — хныкала Кристинка, сдирая и стряхивая с себя мусор и вытаскивая из мелких кудрей репьи, горелые спички и липкую жвачку. — За что? За какой-то долбанный кабачок! Да когда б я знала…

Старухи в огороде уже не было, зато снова сиял закат. Розовые облака стали перестраиваться в прощальную вереницу, а деревья опять зашумели, как сумасшедшие.