Охота на ясновидца - Анатолий Королев

Вот нужный номер!

Перевожу дыхание. Держусь рукой за поручень вдоль стены.

По тому как покачивает корабль, мне ясно, что балтийский ветер продолжает крепчать… сколько глотков соленой воды он гонит к бортам корабля! Бррр… Скоро полночь, в коридоре пусто и светло.

Тук, тук, тук, стерва.

Она ни за что не откроет, тварь. Она в панике. Она уже знает, что случилось в кают-компании. Вся команда порезана вдребезги.

Слышу ее легкие шаги. Ближе, ближе. Вот она стоит у двери, приложив ухо к двери и сторожа звук.

— Стюард, — обращаюсь я к незримому слуге, — мне нужно передать записку от мадам Фелиц! Стучите сильней!

И снова: тук! тук!! тук!!!

И сиделка дрогнула, сработал рефлекс лакея.

Дверь открылась.

Револьвер к рылу и сразу по-русски: «Не рыпайся, свекла, если хочешь жить».

Она в ночной рубашке. В голове — бигуди. На лице озноб ужаса, но соображает быстро и юрко, как ящерица, накрытая рукой — отстегивает хвост. Молча кивает головой: я хочу жить.

— Где Верочка?

Показывает свекольным пальцем в сторону ванной комнаты, там слышен шум открытой воды.

— Ложись животом вниз и не дыши, падла!

Она починяется с торопливым страхом. Руки за спину! Бинтую скотчем запястья. Переворачиваю на спину. Ну и рожа! Начинаю лепить на плевательницу полоску липучки… Точно такая же злая физия с выщипанными бровками и поросячими ресницами была у нашей поварихи-раздатчицы в детдоме по кличке Любка Харчок. Она строго делила нас на плохих и хороших, на какашек и болячек. Я была — «какашкой», и иногда она, воспитывая, плевала мне в суп или на котлету. Демонстративно плевала и ставила на «люминиевый» поднос! Это у Любки называлось «проверкой на вшивость». Я отходила без подноса даже не пикнув, только закусив губу. Порой она так воспитывала какашку два-три дня, до голодного обморока… зато другие ребята наловчились — следить за плевком в супе и вылавливали его ложкой, — за борт! — и ели. Бедные дистрофики… Когда один раз Верочка попыталась ложкой выловить любкин плевок, я ее больно отколошматила.

Залепив рот сиделки, иду на шум воды… Несчастная Вера, маленькая и голенькая, вся в синяках от щипков мегеры, лежит спиной на махровом полотенце, которое подстелено под тело, а сверху на нее льет тоненькая перекрученная струйка. Рычаг подачи воды специально утоплен, чтобы струйка не прерывалась. Так она спит!

Глаза Верочки закрыты, но веки ее настолько тонки и прозрачны, что я вижу, как сквозь кожицу проступает — косточкой — темная родинка зрачка.

Проснись, Спящая Красавица, срок заклятия кончен!

Я выключаю воду. Снимаю чистое полотенце с вешалки и начинаю обтирать гусиную кожу, — через открытую дверь контролирую сиделку в постели. Дыши носом, гусыня!

Но Верочка спит. Ни мои поцелуи, ни мои ласковые слова в синюшное ушко не могут ее разбудить, но я хорошо помню, что в детском доме она всегда просыпалась, если на лицо садилась муха. Она уже тогда могла спать сутками, и я будила ее, выпуская на лоб муху с оторванными крылышками — Верочка просыпалась от чувства брезгливости, она была из чистюль. Как вовремя мой небесный отец подкинул жука! Сегодня я разбужу ее лапками носорога.

С перепугу жук напрудил в мои пальцы пахучей янтарной каплей, я пускаю его на прогулку, жесткие лапки судорожно цепляются за голубую кожу на лбу, там, где — все еще! сколько лет! — краснеет царапина от моей расчески.

От щекотки жука по тельцу Верочки проходит волнение, по лицу пробегает гримаска отвращения… и вдруг она широко и ясно открывает глаза и смотрит мне прямо в лицо осмысленным взглядом незнакомых глаз.

И голос у нее такой же ясный, глубокий, печальный и незнакомый, как ее глаза:

— Как ты выросла, Сима.

— Здравствуй, Верун, ты узнала меня? — мои глаза полны слез, я забыла свое ужасное имя.

— Нет. Ты совсем другая. Ты уже взрослая, красивая, а я — видишь, — никак не могу вырасти. Витаминов не хватает.

— Просто тебя надо лучше кормить. Шоколадом. Фруктами. Хлебом с маслом, — я досуха обтираю ее полотенцем. Беру массажную щетку с полочки.

— Тише, — пугается Верочка, оглядываясь на стенку, — дежурная услышит.

— Там никого нет, — я баюкаю голосом и расчесываю волосы, они так нежны, что паутинки набиваются в щетку.

— Да? — она продолжает пугливо и пристально смотреть в сторону противоположной стены, и я понимаю — бедняжка видит себя в нашем дортуаре и смотрит туда, где у входа стоит стол дежурной с горящей настольной лампочкой, выкрашенной синей краской.

— Там никого нет! — тормошу я подружку. — Очнись, мы с тобой плывем на большом белом корабле, в море!

— Нет, это ты на большом белом пароходе, в красивой рубашечке с погончиками на железных пуговках, а я никогда нигде не была, — отвечает печально сомнамбула.

Да, погончики моей рубашки на стальных заклепках… я обнимаю Веру и беру на руки. Она так легка, что я чуть не расплакалась. Еле-еле шагаю вперед.

— Верун, я заберу тебя с собой. Мы будем жить вместе, и ты вырастешь.

— Правда? — и она благодарно обнимает шею двумя веточками. — И я не буду больше тебя искать?

— Правда, — я выхожу из душа и опускаю ее в кресло-каталку. Что у тебя с ногами?

— Я не хочу никуда ходить.

Мегера слышит наш разговор и трусливо закрывает глаза.

Я собираю с дивана детскую одежду.

— А эту ты видишь? — я киваю в сторону сиделки.

— Дежурную? — она таращит пугливый взор. — Нет еще… Она ушла в туалет…

Я забираю трусики, маечку, ночную пижаму с брючками из дешевой фланели, сандалеты и, ущипнув до крови сиделку: вот тебе! — объясняю на ухо ситуацию:

— Слушай, гадина, в оба уха. Я забираю Веру к себе. Тут тебе не Россия — права детей защищает закон. Я знаю, ты сумеешь развязать руки. Пусть. Только не рыпайся и сиди тихо. Иначе я обращусь в полицию. Запомни, ты осталась одна! Понятно?

Сиделка кивает затравленными глазами.

— В какой каюте мадам Фелиц? — я не успеваю отлепить скотч.

— В каюте — С 041, — тихо ответила Верочка.

Ее глаза снова закрыты, но теперь во сне она улыбается.

Я выкатываю каталку и кручу в сторону лифта.

— А кровать ты заправила? — вздрагивает сомнамбула.

— Да.

— И подушку поставила треугольником?

— Конечно! И одеяло подоткнула по всей длине под матрас и разгладила ровно-ровно, без морщин.

С каталкой я еще раз вижу, что для калек тоже полный комфорт: плавные спуски, ровный подъем… с ума съехать!

Вкатив коляску в свою конуру, я укладываю Веру в постель.