Усадьба Сфинкса - Константин Александрович Образцов

Мне оставалось только заверить, что результат не заставит ждать слишком долго, и распрощаться, будучи несколько разочарованным: Аристарх Леонидович, вопреки ожиданиям, вовсе не воспринял мою просьбу как некую безделицу, на что я, признаться, рассчитывал, и, по-видимому, оберегал архив своего отца ревностнее, чем ожидалось, как бы ни относился к его изысканиям в сфере мистики и конспирологии.

На лестнице, ведущей в апартаменты фон Зильбера, я разминулся с Риммой: она осторожно несла на подносе бутылку шампанского и два бокала. Похоже, Усадьбу без Обиды Григорьевны в самом деле ждали нелегкие времена.

Такого же мнения придерживалась и Дуняша, к которой я отправился на перевязку: все еще не вполне оправившаяся от ночных злоключений, с опухшими губами и сорванным голосом, она шептала про то, как все тут держалось исключительно на покойной, и с истинно народной широтой души простила ей затрещины и побои.

– Говорят, что Обида Григорьевна когда-то была няней дочери Аристарха Леонидовича?

– Ой, да! – вздохнула Дуняша. – Мария Аристарховна наверняка убиваются с горя, еще и потому, что они с Обидой Григорьевной поругались вечером накануне.

– Вот как?

– Да, я пришла в Девичью башню белье в стирку собрать, а Обида Григорьевна как раз так громко Марию Аристарховну в сердцах за что-то нехорошим словом назвали, а они промолчали и побледнели только.

– И каким же словом?

Дуняша широко распахнула глаза, как ребенок, открывающий страшную тайну.

– Высокомерная, – прошептала она. – Ой, а рана-то как хорошо заживает у вас, еще день-два, и можно будет снять шовчики!

Неровный угловатый рубец на левом плече и в самом деле выглядел куда лучше, чем гноящаяся рваная дыра несколько дней назад, да и боль почти перестала меня беспокоить. Дуняша наложила повязку, и я вернулся к себе в комнату.

Все было на своих местах: отодвинутый чуть в сторону стул, брошенный на кровати пиджак, книги на столе и на подоконнике, но в одной из них что-то торчало. Я взял в руки увесистый том: в раритетное издание «Анархия и синархия» Жерара Анкосса кто-то вложил как закладку широкую бумажную полосу. Изящнейшим почерком на ней было начертано:

«Ни в малейшей степени не сомневаясь в Ваших способностях и усердии, равно как и в успехе порученной миссии, позволю себе напомнить Вам о быстротекущем времени.

Искренне Ваша,

В.»

Похоже, у всех моих работодателей терпение было на исходе.

* * *

Вечером понедельника Герасим вынес из морозильника объемный сверток из белой, насквозь промороженной ткани: кажется, то была огромная праздничная скатерть, которую Дуняша так неосторожно прижгла утюгом. Груз был увесист, похож на большой обрубок одного из толстых деревьев, что росли на аллее, покачивался на мощном плече и совершенно не гнулся. Герасим погрузил его в черный фургон; заледеневшая ткань выскользнула из рук, и сверток с грохотом повалился на металлический пол кузова. Наблюдавший за этим Архип перекрестился; кроме Герасима он и Граф были единственными, кто провожал в последний путь Обиду Григорьевну. Мы с Верой наблюдали с Верхней террасы, как фургон неспеша удалялся по дороге на Анненбаум. Каменные сфинксы бесстрастно смотрели ему вслед.

– Ты действительно думаешь, что это сделала Марта? – спросила Вера.

Я вспомнил, что Вера была единственной, кто, не считая воспитанников, той памятной ночью отсутствовал в коридоре у комнат прислуги.

– А кто же еще?

Она промолчала и подняла воротник пальто, кутаясь от промозглого ветра.

Машенька появилась в четверг после завтрака. Белый внедорожник, подъехавший ко входу в Большую гостиную, был встречен собравшимися скорбным молчанием. Юная баронесса выпорхнула из автомобиля и быстро прошла в стеклянные двери; мы встретились глазами, я невольно шагнул навстречу, и Машенька, не замечая раскрывающего объятия отца, вдруг бросилась ко мне, порывисто обняла и заплакала, уткнувшись лицом в шею. Слезы были горячими. Мы стояли, обнявшись, и я чувствовал, как густеет вокруг тишина и десятки взглядов упираются в мою спину. Аристарх Леонидович как будто бы не был ни удивлен, ни обескуражен этой внезапной сценой, но просто стоял, опустив руки, и ждал. Наконец Машенька разомкнула объятия, чуть отстранилась и повернулась к отцу. Я заметил, что большой перстень с зеленым камнем был сейчас надет на цепочке поверх черной тоненькой водолазки.

– Все ли готово для погребения?

– Абсолютно, – ответил Аристарх Леонидович и слегка поклонился.

– Тогда не станем медлить.

Тихим и пасмурным полднем через пустошь в сторону леса потянулись автомобили. Впереди медленно двигался открытый пикап, в кузове которого стоял простой гроб из струганых сосновых досок; в кабине сидели Архип и Герасим. Следом ехал белый внедорожник; водитель за рулем был так неприметен, что порой казалось, будто автомобиль двигается сам по себе. Мы с Машенькой расположились на заднем сидении – она настояла, чтобы я ехал с ней. Салон был заполнен сладким, тягучим и густым, как сироп, ароматом: на переднем сидении лежал целый сноп белых лилий. За нами следовали черные джипы с Аристархом Леонидовичем и Вольдемаром, воспитанниками и фирсами, Верой, Риммой, Дуняшей, Сережей – ни одной живой души не осталось в Усадьбе, но по воле Марии Аристарховны фон Зильбер все отправились отдать погребальные почести странной и нелюдимой горничной, убившей экономку и принявшей страшную смерть от своих собственных рук.

Кортеж остановился у кромки леса, немного западнее того места, где мы навсегда распрощались с лисицей Дашей. Отрешенно-бледное небо окутывало мир пеленами мороси и тумана. Под тяжеловесными изжелта-багровыми сводами древесных крон меж мокрых кустов уходила вглубь леса неширокая, но хорошо утоптанная тропа. Я вышел из автомобиля, помог выйти Машеньке и не без труда собрал в охапку цветы. Мы медленно пошли вперед по тропе; у нас за спиной снимали с кузова гроб и препирались вполголоса, кто будет его нести. Тяжелые капли срывались с деревьев, как крупные слезы. Запах жадно раскрывшихся во влажном воздухе лилий сливался с ароматами опавшей листвы, шуршавшей у нас под ногами, тлена, холода и растревоженной болотистой почвы.

Путь через засыпающий лес занял около четверти часа. Машенька в длинном черном пальто шла молча, держа меня под руку; ее губы слегка побледнели, а лицо сейчас казалось точеным и острым, как на аверсе серебряной древней монеты. Вдруг между деревьями замелькало старое кладбище: заросшие могилы, выцветшие пластиковые венки – как будто вышла навстречу из леса покойница в обрывках истлевших похоронных одежд. Перед нами раскрылось широкое пространство, огражденное стеной из огненных кленов, золотистых берез и осин и темно-зеленых, сумрачных елей, на котором в беспорядке теснились покосившиеся