Лето с чужими - Таити Ямада

Иллюзия одной ночи, в которой сгустилась эта потребность. Нет, для иллюзии все слишком отчетливо. Настолько, что проще признать у себя временное нервное расстройство. Тем более нелегко признаться себе в слабости, способной привести к нервному недугу, однако сейчас это – самое разумное решение.

На сей раз я вышел на станции Таварамати.

Не очень давно меня обидело, как один телевизионный диктор произнес название квартала – «Тавара-тё». Как будто меня лишили родины. Большинству это название не говорит ровным счетом ничего, а для меня оно – маленькая, но святыня.

Я поднялся по лестнице метро к этой самой родине – яркие летние лучи солнца словно выжигали грязноватые улицы. Совсем скоро я опять увижу эту пару, однако и грязь на улицах, и солнечный свет наполняли меня ужасом. Ноги подкашивались.

Я уверял себя: я иду совсем не для проверки, – я не мог поверить, что такое могло произойти на самом деле. Потому что если проверять, при любом раскладе меня ждет неминуемое разочарование. Так зачем же я спешу в то место, где развеются нежные воспоминания о той ночи? В районе Дзиюгаока купил сладости и выпивку.

Все правильно: меня угощали – нужно отблагодарить. Днем их, скорее всего, нет. Передам через соседей.

Я сразу узнал, где поворачивать. Когда меня сюда привели, я не был пьян и хорошо запомнил расположение двора. Вон та лестница. Я, как тогда это сделал мужчина, бесшумно поднялся наверх.

Идя сюда, я беспокойно надеялся, что дом исчез и найти его невозможно. Но вот передо мной явственно тянулся коридор второго этажа, дверь в ту квартиру открыта. Ее подпирало синее мусорное ведро, убери его – и дверь захлопнется. Вряд ли они ее заранее открыли, дожидаясь моего прихода. Пожалуй, проветривают.

Как бы ни пытался бесшумно взобраться по лестнице, шаги непременно отдаются в каждой квартире. Раз уж поднялся, стоять до бесконечности не годится. Меня будто кто-то подтолкнул – я энергично подошел к самой дальней двери и постучал.

– Добрый день.

И сразу, съежившись, заглянул внутрь.

– О, пришел?

Мать. Молодая мама одна, сидя за столиком, вращала рукоять какой-то пластмассовой емкости.

– Прошу прощения за внезапность…

– Ничего страшного. У нас и телефона-то нет. Все приходят внезапно.

Она говорила, а сама продолжала крутить ручку.

– Жара… целыми днями.

– Да уж.

Странная пластмассовая емкость.

– Что это… такое? – Я вошел в комнату. Меня всегда считали стеснительным, но сюда я зашел естественно, будто к себе домой.

– Мороженое делаю.

– Да ну?

– Покупное – оно все какое-то слишком сладкое.

– Первый раз вижу такой агрегат.

– Его сейчас рекламируют.

Нет, это не мама. В начале пятидесятых таких аппаратов быть не могло. Эта женщина и впрямь живет в современном мире.

– Снимай штаны.

– Зачем?

– Помнутся.

– Да ладно.

Вот бы я пришел в дом к людям и начал снимать штаны один на один перед полузнакомой женщиной.

– Ну тогда хотя бы верх?

– Верх… тоже не могу.

– Почему?

– Там одна майка.

– Так и ладно. Кого стесняться?

– Да я не стесняюсь.

– Покрути.

– Что?

– Вот эту штуку… вот так… да, да, вот так.

И я уже начал вместо нее крутить ручку мороженицы.

– Я вытру салфеткой.

Она достала из коробки в углу аккуратно сложенное полотенце и пошла его смочить.

– Чуть не забыл: вот печенье и сакэ.

– Спасибо. Мог бы не беспокоиться.

– Да, но… в прошлый раз… такое угощение.

– Весело было. В тот вечер.

– Точно. А где отец?

Я спросил как ни в чем ни бывало. Бездетным супругам говорить «отец» нелепо, но она ничуть не смутилась.

– Сегодня вышел в первую смену. Работает до семи. Значит, вернется где-то в восемь.

– В восемь – это рано?

– Вообще-то ресторан закрывается в два.

Она хотела было протереть мне лицо влажным полотенцем, но я инстинктивно дернулся.

– Сиди смирно. – Будто ребенка приструнила.

Пока я крутил ручку, она вытерла мне лицо, шею…

– Выходит, что и в три возвращается?

– Легко идет?

– Что?

– Крути, крути.

– Ага.

– Можешь не давить изо всех сил.

– А где ресторан?

– На Синтоми-тё.

– Далековато.

– Еще недавно работал здесь же – в Асакуса. Но недолго. Как только становится неинтересно – бросает.

– Вот как?

– Мастер-то он хороший. Когда стоит за стойкой, сырье зря не портит, суси выходят ладные, сам любит чистоту, лицом не промах, с клиентом работать умеет, чего не знает – не скрывает. Тут уж ничего не скажешь.

– А-а.

Выполоскала в раковине полотенце.

– Одно плохо: чуть надоедает – на месте не сидит. Глядишь, уже и бросил.

– Вот как?

Я к тому времени отца уже начал идеализировать, но когда услышал о таком, вдруг спохватился: «Стоп, это не об отце, а о муже этой женщины. Путать нельзя».

– Ресторанчиков суси-то много. Если вступил в Союз поваров, работа сразу найдется. Вот он и рад. Терпеть не может мастеров, которые говорят, что на суси костьми ложатся. И держится от престижных ресторанов подальше.

– Хватало бы на жизнь…

– На жизнь-то хватает, но лучше вот этой квартиры позволить себе уже не можем. Я-то ладно, мечтам предела нет. Жили бы душа в душу – и то хорошо.

– Верно.

– Пиво будешь?

– Нет, спасибо.

Еще не хватало – выпивать с самого обеда, к тому же в отсутствие хозяина.

– Ладно тебе скромничать. В тот вечер тоже стеснялся: «нет, спасибо», «уже достаточно». А поставили на стол – пил как миленький. – И с этими словами она откупорила бутылку.

В конечном итоге пить придется. Я подумал: растечется алкоголь по жилам – удивляться уже будет нечему.

Случайно познакомился с общительным человеком, который пригласил меня к себе домой. Жена была не против – выпили втроем и расстались. С некоторыми людьми такое случается нередко. Я сам, как человек сентиментальный, наслоил на них отца и мать. Убери навороты – удостоверяться будет не в чем.