Ведьма - Камилла Лэкберг

– Пребен пришел, чтобы забрать меня? – спросила она. – Бритта рассердилась, узнав о том, что мы делали у нее за спиной, – она узнала об этом, когда ездила в деревню. Она назвала меня ведьмой из мести. Но уже наверняка успокоилась, а я и так наказана. Сидеть здесь было так ужасно… Все дни и ночи я молила Господа о прощении за наши грехи, и я могу попросить прощения у Бритты, обещаю. Если она захочет, я буду целовать ее ноги и просить прощения, а потом мы с Мартой навсегда исчезнем с ее глаз долой. Пожалуйста, ведь Пребен может договориться с ленсманом, чтобы мы поехали домой!

Пастор продолжал вертеть в руках шляпу. Позади него стояли звонарь и ленсман, и она вдруг поняла, что все это время они слушали.

– Я понятия не имею, о чем говорит Элин, – сухо сказал Пребен. – Я и моя жена проявили доброту, приняв в свой дом Элин и ее дочь, считая их частью своей семьи, и вот чем она отплатила нам. Для меня было потрясением, вернувшись домой, узнать, что Бритта выведала: Элин – ведьма и всеми силами старалась помешать ей забеременеть… Да, это позор – то, что Элин сделала по отношению к нам. А то, что Элин теперь возводит напраслину на мужа своей сестры, лишь доказывает, как она зла и испорчена, и показывает со всей ясностью, что Элин в когтях дьявола.

Она уставилась на него, широко раскрыв глаза. Затем, упав на колени, спрятала лицо в ладонях. Его предательство было столь безграничным и убийственным, что у нее даже не нашлось сил рассердиться. Что она может противопоставить этому? Пребен – служитель церкви, его положение и его слова много значат. Если он с теми, кто говорит, что она ведьма, ей никогда отсюда не выбраться – во всяком случае, живой.

Развернувшись, Пребен вышел в сопровождении звонаря. Ленсман зашел в камеру и с презрением взглянул на Элин, которая лежала и завывала на полу.

– Завтра ей будет дано право доказать свою невиновность. Ее подвергнут испытанию водой. Но, будь я на месте Элин, я не питал бы больших надежд. Она наверняка удержится на воде.

Он вышел и захлопнул дверь. В камере снова стало темно.

* * *

Сэм медленно шагал по тропинке. Проснувшись утром, он первым делом потянулся к телефону, и чувство надвигающейся катастрофы охватило его, едва он увидел сообщение от Джесси. Сердце его разрывалось. Она не хотела приходить к нему домой, и они договорились встретиться в лесочке за домом. В руке Сэм нес пакет с тем, что могло ей пригодиться: мамин ацетон, которым та снимала лак с ногтей, бумажные платочки и полотенца. Он прихватил с собой также пачку альведона, большую бутылку воды, бутерброды и чистую одежду, которую взял из маминого шкафа.

В рюкзаке по-прежнему лежал его блокнот. Шансов показать его ей пока не представилось.

Джесси ждала его на полянке. Сэм остановился, увидев ее, – она не смотрела в его сторону. Казалось, она вообще ничего не видит. На ней были спортивные штаны и толстовка с низко опущенным капюшоном.

– Джесси, – мягко проговорил Сэм и подошел к ней.

Она по-прежнему не шевелилась. Не поднимала глаз. Он взял ее за подбородок и поднял ее лицо к себе. Стыд в ее глазах был безграничен. Его словно ударили в солнечное сплетение.

Сэм обнял ее, крепко прижал к себе. Она не обнимала его. Не всхлипывала. Не шевелилась.

– Сволочи, – тихо проговорил он.

Хотел поцеловать ее в щеку, но Джесси отвернулась, и он возненавидел их за все то, что они разрушили в ней.

Сэм достал бутылочку с ацетоном и несколько бумажных салфеток.

– Хочешь перекусить?

– Нет, убери это. Я хочу поскорее от всего этого избавиться.

Нежным движением он сдвинул капюшон и убрал с лица ее волосы. Заложил прядь за ухо и погладил ее по затылку.

– Стой спокойно, чтобы ацетон не попал тебе в глаза.

Затем принялся осторожно оттирать надписи. Ради Джесси он старался держаться спокойно, но внутри его бушевал шторм. Раньше ему казалось, что он ненавидит их – за все, что они сделали с ним в школьные годы. Однако оказалось, что это был пустяк – по сравнению с теми чувствами, которые охватили его теперь, после того, что они сделали с Джесси. Его нежной, мягкой, хрупкой Джесси…

Маркер удалось свести, но кожа стала сухой и красной. Стерев все с лица, Сэм перешел к надписям на шее. Джесси оттянула толстовку вниз, чтобы ему было легче достать.

– Ты можешь снять это? Конечно, как хочешь… – Он не знал, как правильно вести себя и что говорить.

Джесси сорвала с себя толстовку и стащила футболку. Лифчика на ней не было, и он увидел надписи на груди, на животе, на спине. Они покрывали все ее тело.

Он посмотрел в лицо Джесси. Ее глаза пылали яростью.

Сэм продолжал остервенело тереть. Постепенно чернота отступала. Иногда Джесси покачивалась, когда он нажимал слишком сильно. Через некоторое время Сэм закончил с верхней половиной тела и вопросительно посмотрел на нее. Не говоря ни слова, она сбросила спортивные брюки. Трусиков на ней тоже не было – теперь она стояла перед ним совершенно голая. Сэм встал на колени, не в силах выдержать ее пустого, полного слепой ненависти взгляда. Слова танцевали у него перед глазами, пока он оттирал их. Пять разных почерков. У него было так много вопросов, которые он не решался задать… Да и не знал, сможет ли она ответить.

– Они еще кое-что со мной сделали, – проговорила Джесси. – Я не помню, но чувствую.

На мгновение он перестал тереть ее салфеткой. Какая-то часть его хотела прижаться к ее бедру и заплакать. Но Сэм знал – ради них обоих он должен теперь быть сильным.

– Они лежали и дрыхли, как свиньи, когда я уходила, – сказала она. – Как они могут спать? Сделать такое – и спать…

– Они не такие, как мы, Джесси. Я всегда это знал. Мы лучше их.

Теперь он знал, что делать. Что делать с теми, кто так с ней поступил – и кто все это допустил.

* * *

– Ты ведь не за рулем? – строго спросил Патрик, глядя на Эрику.

Та воздела глаза к небу.

– Нет, я не сошла с ума. Села на автобус.

– Почему ей нельзя садиться за руль? – спросил Мартин, глядя на Эрику.

– Потому что моя дорогая жена пришла вчера домой… хм, мягко говоря, на бровях.

– На бровях! – фыркнула Эрика. – Позвонили из пятидесятых и попросили отдать им их словечко. – Она повернулась к Мартину. – Мы вчера устроили девичник для мамы Патрика и… вероятно, немного перебрали.

Мелльберг хохотнул, но, встретив суровый взгляд Эрики, ничего не сказал.

– Теперь, когда мы обсудили все пикантные подробности, может быть, сосредоточимся на более важных вещах?

Патрик кивнул. Ночью он долго лежал без сна и размышлял, о чем же говорила Эрика. Она редко ошибалась, и, если ей что-то приходило в голову, это чаще всего оказывалось важным.

– Стало быть, ты утверждаешь, что Лейфа Херманссона убили, – сказал он. – На чем строится это твое утверждение?