Пастырь добрый - Надежда Попова

– Отец Бенедикт, – пояснил тот, наконец. – Получив запрос еще на эксперта, он призадумался, а когда пришло требование выслать экзорсиста – сказал, что отправлять следует и нас.

– С чего б это?.. – даже не пытаясь скрывать растерянность, проронил Курт, и шарфюрер приосанился, изображая ректора академии святого Макария:

– «Это же Гессе», – тяжело вздохнул он легко узнаваемым полушепотом. – Отец Бенедикт предположил, что, коли уж ты так засуетился, стало быть, близится завершение расследования, в которое ты ввязался, что, в свою очередь, «означает много крови и необходимость в содействии». Ошибся он, я так погляжу, во всем – крови маловато, да и управился ты безо всякой поддержки… Третий ваш – в Хамельне?

– Да, – отозвался Курт жестко, мысленно скрипя зубами от развязной снисходительности шарфюрера и понимая, что бессилен повлиять на ситуацию. – В Хамельне. Хотя, возможно, он уже на пути в Кёльн – в повозке, крытой полотном. Мы справились без поддержки, это верно.

Вояка помрачнел, и Курт, развернувшись, отошел в сторону, подавив желание унять угрызения добросовестного, как ни крути, служителя, сказав, что произошло это задолго до отсылки запроса и гибель следователя – не его вина. Пренебрежительное отношение всевозможных отделов и подотделов Конгрегации к oper’ам могло забавлять, пока реальность отстояла где-то вдалеке от вежливых перебранок и колкостей исподволь, но сегодня это высокомерно-панибратское похлопывание по плечу со стороны того, кто, строго говоря, прибыл в его распоряжение, раздражало, как никогда.

– Собачья работа, – вздохнул Курту вслед шарфюрер и, когда он резко развернулся, осекся, неловко пожав плечами. – Я пытался выразить соболезнование. Без задней мысли. Вышло скверно, признаю.

– Дайте лекаря к арестованному, – не ответив, распорядился Курт и, помедлив, договорил: – В церкви тело. Пообходительней с ним.

– С трупом? – уточнил тот, и он нахмурился:

– Что-то неясно?

– Как скажете, – невзначай сменив тон на неопределенно вежливый, кивнул шарфюрер. – Будем любезны и учтивы. Как вы сами? Может, сперва к вам лекаря?

– Обойдемся, – отрезал Курт и, перехватив его сумрачный взгляд, примирительно добавил: – Спасибо. Займитесь арестованным; возможно, у него треснуло ребро-другое или есть небольшое сотрясение.

– Споткнулся, бедняга? – вздохнул шарфюрер, и Курт мельком улыбнулся:

– Грязь, скользко… Бывает.

Тот понимающе ухмыльнулся в ответ и, развернувшись, зашагал к ожидающим распоряжений всадникам.

Опасения оказались напрасными – ничего, кроме крайней степени подавленности и некоторой нервозности, у плененного чародея обнаружено не было. Связь его рассудка с реальностью, однако, восстанавливалась медленно и натужно, хотя, как выразился осмотревший его эскулап, «положительная динамика имеется и прогрессирует», посему ко времени грядущего допроса в Друденхаусе Кёльна Бернхард «должен быть уже в состоянии изъясниться относительно связно».

В сопровождение до Хамельна, куда, разминувшись с группой, направились представители собственно Друденхауса, Курт выпросил одного из бойцов; шарфюрер, помявшись, выделил двоих и, предваряя искреннюю попытку выразить благодарность, довольно язвительно заметил, что действует в собственных интересах, не желая, случись какая напасть, вставать перед судом за то, что не уберег ценного служителя. Поняв, что краткое перемирие нарушилось, Курт лишь вздохнул и промолчал, не желая затевать распрю снова.

Временным штабом Конгрегации спонтанно и само собою стало обиталище отца Юргена; во дворе топтались люди и кони, натыкаясь тут и там на нерасторопных служек, в комнатах гробовая тишина перемежалась внезапной суматохой, кажущейся в этом доме сегодня неприлично громкой. Единственным, кто сохранял некоторое подобие если не хладнокровия, то хоть какого-то достоинства, был тот самый не по возрасту сообразительный паренек, раздающий указания и встречающий направленные на него взгляды приезжих служителей Конгрегации с предупредительным спокойствием. Завидев Курта, он встал поодаль, совершенно явно ожидая, пока господин дознаватель освободится, сдав на руки друденхаусским стражам упакованного чародея, и майстер инквизитор, подумав, махнул рукой, подзывая его к себе.

– Я вижу, у тебя ко мне дело, – без обиняков заметил Курт; служка кивнул.

– Да, майстер инквизитор, – согласился он и, покосившись на стоящего подле них Бруно, уточнил: – К вам одному. Это не моя затея, я исполняю повеление отца Юргена. Как я понимаю из того, что вы явились одни, душа его ныне с Господом, а на этот счет я имею некоторые указания, касающиеся вас.

– Да… – не зная, на какие из услышанных слов отвечает, проронил Курт. – А ты и не удивлен, я вижу.

– Отец Юрген, оставляя нас, сказал, что возвращения его ожидать не следует, – с плохо скрываемой печалью в голосе отозвался служка. – Что Господь ведет его по последней стезе. Уходя, он оставил некоторые распоряжения касательно всевозможных дел, а также одно нарочитое – относящееся к вам лично, майстер инквизитор. Если вы имеете свободную минуту, я попросил бы вас проследовать за мною; надолго я вас не задержу.

– Веди, – коротко приказал Курт, когда служка, умолкнув, уставился на него с почтительным ожиданием, и тот, коротко склонив голову, указал на дверь столь шумного сегодня дома, пойдя впереди гостя.

Курта паренек усадил у стола, введя в одну из комнат, попросив подождать и выйдя прочь. Комнатушка была та самая, – тесная, но уютная, хотя и плохо протопленная, – где два дня назад он возражал тихому провинциальному священнику, убежденно заявлявшему о непременной полезности его в предстоящем деле, сам говоря не менее уверенно, что не молитва будет их основным союзником…

Служка возвратился спустя минуту; приблизясь, осторожно и медленно, словно боясь разбить, протянул гостю короткие деревянные четки.

– Отец Юрген хотел, чтобы я, когда вы возвратитесь, передал вам это с его благословением, – произнес он тихо. – А кроме того, кое-что на словах. Он просил сказать вам так: «быть может, вы просто не пробовали?». Наверняка вы знаете, о чем речь.

Несмотря на явно прозвучавший в последних словах вопрос, Курт остался сидеть молча, глядя на темные бусины с невнятным чувством, отчего-то не осмеливаясь протянуть руку и принять. Выждав полминуты тишины, служка бережно положил четки на стол и, отступив, вышел, оставив его наедине со смятенными мыслями.

Над завещанной ему реликвией Курт просидел долго, прежде чем решиться взять; отчего-то казалось, что, лишь он коснется отполированного пальцами дерева – и оно рассыплется или исчезнет или же произойдет нечто, чего и вовсе невозможно предположить и предугадать, нечто столь же невероятное, как и все, что вершилось в эти дни. На шумный двор он вышел, спрятав нежданный дар и еще не решив, говорить ли о нем подопечному, пребывающему в неестественно приподнятом расположении духа после того, как обнаружил, что с рук вместе с грязью мертвой деревни смылись и следы ожогов, оставленные призрачными щупальцами…