Возраст гусеницы - Татьяна Русуберг

Руфь покрутила в коротких пухлых пальцах очки, положила их на стол. Подняла на меня бесцветный взгляд.

— Бедный сиротка. Мне жаль. Очень жаль.

— Неправда! — Я взвился со стула и заметался по тесной кухоньке, как загнанный зверь. — Если они все… Если даже они погибли, почему мама никогда не рассказывала о брате и сестре? Почему врала, что все фотки потерялись при переезде? Зачем от меня все скрывать? И о чем я еще не в курсе?

Я закидывал Руфь вопросами, а она только трясла седой головой да куталась в пуховой платок.

— Не знаю, птенчик, не знаю. Наверное, Тильда хотела тебя защитить. Не хотела причинять тебе еще больше боли…

— Бред! — Я грохнул по столу ладонями — они аж к клеенке прилипли — и оперся на них, нависая над Руфью. — Я же не помнил никого. Потерять только отца, которого не помнишь, или еще и брата с сестрой — какая мне, ребенку, была разница? А где их могилы, а? Думаете, я поверю, что мама никогда бы не пришла на могилы собственных детей?!

Хромосома отвела взгляд и уставилась в окно, поджав губы. Пальцы вцепились в края шали, натягивая шерсть на покатых плечах.

— А пинетки и игрушка? — решил дожать я. — Розовые пинетки. Зачем было их жечь?

Руфь съежилась, будто на нее сквозняком подуло, и кинула на меня какой-то раненый взгляд. Тут меня словно молнией шибануло.

— Погодите-ка, — поспешил я поделиться своим озарением. — Это же были вы! — Я наставил на Хромосому грязный палец, чуть не касаясь ее маленького носа, украшенного бородавкой у левой ноздри. — Это вы забрали пинетку и медведя! По маминой просьбе, конечно, но это сделали вы!

Словно для усиления драматического эффекта моему воплю вторила сирена пожарной машины. Я подождал, пока звук отдалится, и спросил уже чуть спокойнее:

— Куда вы их дели?

Руфь помотала головой так, что щеки затряслись.

— Не понимаю, о чем ты. Твоя мать говорила, что сожгла какие-то старые бумаги. Если и так, это ее личное дело. Ни о пинетках, ни об игрушках я ничего не знаю.

Офигеваю со взрослых! Ведь врут как дышат. Это, наверное, с возрастом приходит? Я вот хоть и совершеннолетний уже, но до некоторых мне далеко.

Я снова опустился на стул, не сводя глаз с Хромосомы. Нетушки, хрен она у меня отвертится.

— Слушайте, — я сменил тактику и доверительно понизил голос, — я просто хочу узнать, что случилось с моей семьей. Убедиться, что не один в этом мире. Мне сейчас это очень важно. Вы должны меня понимать. Вы, как никто другой.

Я говорил искренно, но на чувства давил совершенно сознательно. Надеялся, Руфь заглотит наживку. Она вечно плакалась о своей несчастной судьбе: как передала единственной дочери свой ущербный набор хромосом, и теперь та рожает то мертвых младенцев, то нежизнеспособных уродцев, которые умирают через несколько дней или даже часов после появления на свет. Помню, у одного из них было слишком маленькое сердце, неспособное снабжать кровью организм, а у другого вроде сплющенный череп и лишние пальцы. В общем, Хромосома уже отчаялась заиметь внуков. Внуки — это, конечно, не сестра и брат, но все-таки я надеялся, что пробью старушку на сочувствие.

И правда, Руфь беспомощно заморгала, поднесла ладонь к дряблому горлу, губы шевельнулись. Но если она и сказала что-то, все заглушил вой полицейской сирены. Я мысленно выругался последними словами.

— Да что там такое происходит? — Хромосома выглянула в окно, явно ухватившись за возможность сменить тему. — Кажется, полиция. А до этого пожарные проехали. Неужели снова что-то горит в Сёнерхо? Там много домов с соломенными крышами. Правда, грозы ведь сегодня не было, и почему полиция…

— Руфь! — Я помахал ладонью у нее перед носом. — Пожар в Сёнерхо, а я-то здесь. Поговорите со мной, пожалуйста. Скажите, что вы знаете о моей семье?

Но момент был упущен. С какой стороны я ни подкатывал, тетка уперлась рогом. Ничего она с нашего кострища не забирала, а мои брат с сестрой погибли в аварии вместе с отцом. И все, точка. Только я не верил ей ни на грош. Хрен я теперь вообще кому на слово поверю. Вот фотография — это факт. Пинетка и мишка — тоже факты. Жаль, он не сказал ничего больше, кроме моего имени. Медведь, в смысле.

Руфь своей упертостью меня выбесила окончательно. Хотелось схватить ее тушку и трясти, пока из нее правда не выпадет, как монетка из копилки. Может, и до этого бы дошло, но у нее зазвонил домашний телефон. Вот чем Хромосома была похожа на маму: она тоже пользовалась этим пережитком прошлого.

Руфь усеменила в гостиную, откуда раздавались истошные трели. К разговору я не прислушивался. В тепле усталость внезапно навалилась гранитной плитой. Захотелось просто положить голову на скрещенные на столе руки и отключиться. Но мне помешали.

В кухне снова возникла Хромосома, нервно тиская завязанные на груди концы шали.

— Ноа, это был Клаус Расмуссен. Участковый. — Она остановилась у плиты, меряя меня на расстоянии тревожным взглядом. — Он сказал, это у вас в саду горит. Соседи увидели дым и вызвали пожарных. Еще он сказал, что хочет с тобой поговорить.

С меня в одно мгновение слетел весь сон. Ни хрена себе местная полиция работает! Как они вообще узнали, что я у Руфи? У них что, в машинах устройство, которое стены в домах просвечивает? Или у меня под кожу датчик джипиэс вшит?

— Ладно, — я поднялся на ноги, — тогда я пошел.

— Нет-нет, — замахала она на меня от плиты ладошками, — сиди тут. Он сам сейчас подъедет. Сказал тебе подождать.

И тут я заметил это. В глазах Руфи, во всей ее напряженной позе, в том, как цеплялись пальцы за шаль, сквозил страх. Она меня боялась.

Я медленно опустился на стул. Положил руки на колени.

— Может, тогда кофе?

6

Шеф Клаус поднес ко рту дымящуюся кружку с кофе, который сварила для нас Руфь, и шумно отхлебнул.

— Плохо выглядишь, парень. — Его глаза пропали за запотевшими стеклами очков.

Я посмотрел на свои черные руки.

— Это просто сажа. Я помыться не успел.

— Такое так просто не смоешь. — Полицейский поставил кружку на стол.

Я вскинул взгляд и встретился глазами с его — темно-карими и окруженными лучиками морщинок, уходящими в