Кошмар на Полынной улице - Дарья Буданцева

– Зачем пришла? – дама глянула сверху вниз, а ее бледное лицо при этом осталось неподвижным, будто она старалась не шевелить головой с чудно́й прической, похожей на башню из седых волос.

– Беда у меня, пани Горегляд, – прошептала селянка.

– Цену знаешь?

– Вот, – дрожащая рука с яркими браслетами-оберегами протянула даме плотно набитый мешочек.

Пани Горегляд без слов отступила в темный зев дома.

Казалось, солнечный свет опасался переступать порог ее жилища, отчего вход в прихожую больше всего походил на мрачные врата, ведущие куда-то по ту сторону бытия. Селянка запнулась и остановилась, вцепившись в дверной косяк, будто он единственный удерживал ее от падения в бездну.

– Шагай смелее, тут ровно, – пани Горегляд, поскрипывая половицами, шла прочь, не заботясь о том, следует ли за ней гостья.

Дверь медленно закрывалась, словно ждала, пока селянка наконец уберет пальцы с косяка, но та все стояла, не в силах сделать и шага.

– Коли передумала, уходи! Мне тут зеваки ни к чему! – раздалось вдруг откуда-то сверху.

Селянка вздрогнула, подалась было назад, но потом все же поборола страх, перекрестилась и шагнула во тьму. Глаза ее привыкли удивительно быстро. Делая мелкие неуверенные шаги, она прошла через прихожую к винтовой лестнице, на ступенях которой виднелись крошечные, еле трепещущие огоньки свечей. Они не давали много света, только обозначали ступени и наполняли прихожую запахом топленого воска. Держась рукой за стену, селянка осторожно поднималась по лестнице, непроизвольно считая ступени. Их было тринадцать, причем каждая последующая – выше и у́же предыдущей. Чтобы шагнуть с двенадцатой на тринадцатую, пришлось даже задрать юбки.

Пани Горегляд молча наблюдала за этими действиями, сидя в кресле с высокой спинкой, стоящем прямо напротив лестницы. Рядом расположились коротконогий круглый столик с толстой белой свечой и еще одно кресло.

– Садись, – приказала пани Горегляд, когда селянка, тяжело дыша, остановилась в нерешительности.

Они сидели в тишине, которую иногда нарушало далекое и очень неуместное голубиное гуканье. Сидели долго. Черное платье пани Горегляд делало ее почти невидимой в темноте, еле озаряемой свечой. Выделялись только башня седых волос, бледное лицо, темно-красные, будто кровящие губы и черные глаза-колодцы, в которых не мелькало ни малейшего отблеска. Казалось, голова парит во мраке сама по себе.

– Беда у меня, пани Горегляд, – повторила селянка, когда просто сидеть и молчать стало невмоготу и уже недоставало смелости смотреть никуда, кроме огонька свечи, отчего перед глазами вскоре появились цветные пятна.

– Имя.

– Мое?

– Нет, твоего осла! Твое, конечно.

– Катержина.

– Чего ты хочешь, Катержина? – жестко и требовательно спросила пани Горегляд.

– Отведите беду мою, во имя Пресвятой Богородицы, силушки нет больше!

– Богородицу бы уговорила, если ее именем просишь…

– Простите… – растерялась Катержина, – я не знаю, как правильно говорить… я женщина темная, грамоте не обучена.

– Кто надоумил ко мне прийти?

– Одноглазая Агата из Нижнего Красноводья. Это деревня по соседству с нашей, – с готовностью затараторила Катержина. – Уж так вас нахваливала, так нахваливала, вот я и…

– Помню ее, – перебила пани Горегляд. – Ладно. Говори огню горе свое. Только молча.

– Как это?

Пани Горегляд глубоко вздохнула, и пламя свечи испуганно заметалось, а за ним затрепетали и тени.

– Это значит, – устало и снисходительно сказала она, – что ты смотришь на огонь и четко, как малому дитяти, объясняешь, в чем беда твоя, но в мыслях, не голосом.

– Да как же я малому дитяти про грязное лиходейство мужа расскажу?

– Ох… и правда недалекая ты, Катержина. Ну представь, что это чужое дитя, к тому же немое, никому ничего не расскажет, поэтому и смущаться его нет нужды.

– Простите мою глупость… – чуть не плакала Катержина.

– Давай уже, не тяни наше время…

Катержина напряглась лицом, будто ведро из колодца тянула, и уставилась на свечу, постаравшись не моргать и не дышать. Только губы едва шевелились. Как только они остановились и Катержина судорожно вздохнула, пани схватила ее за руку и полоснула по ладони неизвестно откуда взявшимся коротким кривым ножиком. Катержина взвизгнула и попыталась выдернуть руку, но не вышло: пальцы Горегляд были, казалось, цепче смерти, и пани, крепко сжав раненую ладонь, поднесла ее к свече. На лужицу воска с шипением закапала кровь. Катержина, вытаращив глаза, смотрела на это и, как заколдованная, не могла отвести взгляда.

Невнятный шипящий шепот пани Горегляд менее всего походил на человеческую речь. Происходящее, вкупе с запахом пережаренной кровяной колбасы, снова навело на мысли о преисподней, о которой так красочно говорилось в воскресных проповедях. Катержина со стоном прикрыла глаза в надежде провалиться в небытие, но и этого ей не удалось.

– Ну всё, всё, не стони. Ушла твоя беда, – внезапно смягчившимся голосом успокоила ее пани Горегляд и отпустила руку. – Почти ушла… немного осталось. На вот, скатай.

С этими словами пани Горегляд соскребла со стола застывающий воск, смешанный с кровью, и протянула его Катержине. Та, глянув на свою рану, опасливо взяла воск здоровой рукой.

– Нет, двумя ладонями. Через боль. Пока не перестанет кровить.

Катержина, морщась и стискивая зубы, катала воск в ладонях и как могла сдерживала слезы. К ее удивлению, кровь остановилась почти сразу, да и слезы высохли сами собой. Катержина вдохнула полной грудью, и запах уже не показался таким адским. Просто свеча, но дорогая, ароматная – в деревнях таких не жгли.

Пани Горегляд поднялась и отряхнула руки, как прачка после стирки.

– Плати и уходи, – голос пани снова стал прежним: стальным и бесстрастным.

Катержина поспешно положила на стол мешочек с золотом:

– Вот, можете пересчитать…

– Неужто должна? – пани Горегляд иронично скривила тонкие губы.

– Нет-нет, что вы… просто… я не знаю, как правильно говорить… – Катержина пятилась к лестнице, мечтая только об одном – скорее очутиться снаружи жуткого дома.

– Под ноги смотри! Лестница крутая, – посоветовала пани Горегляд на прощание, взяла мешочек, пальцами затушила свечу и растворилась во тьме.

Катержина, ни жива ни мертва, нащупывала путь к лестнице, держась за шершавую стену. Как можно было смотреть под ноги в темноте?

Но вскоре внизу замелькали крошечные огоньки свечей, что освещали ступени. Это обрадовало Катержину так сильно, как давно уже не радовало ничего в жизни. Улыбнувшись, она спустилась в прихожую, почти на ощупь нашла дверь и в следующий миг зажмурилась от яркого и животворящего солнечного света…

…Ослик задумчиво дожевывал третью колючую розу, когда его хозяйка покинула мрачное жилище. Глупое