Холм псов - Якуб Жульчик

– Я принесу завтра.

Мне хочется побыстрее с этим покончить, за нами стоит пятьдесят жадных до «отвертки» и крови людей, я чувствую на затылке спиртовой выхлоп первого из них, потому кидаю деньги на прилавок и проталкиваюсь мимо. Прежде чем она успевает сказать хоть что-то, продавщица кладет два злотых в кассу. Я вытягиваю все, шоколадки, кофе, витамины, прошу еще две упаковки «мальборо» («он же не курит», – думаю), плачу деньгами, которые мне дала Агата.

Каська зла на меня, настолько зла, что не хочет или не может сдвинуться с места, а потому я легонько подталкиваю ее, чтобы мы вышли наружу.

– В чем вообще дело? – спрашиваю ее.

– Ты сделал из меня нищенку. При всем магазине, – выдавливает она: покраснела, говорит с трудом, ярость вталкивает ей слова назад в горло. Не замечает, что снаружи идет снег, крупными снежинками опускается ей на голову, волосы и капюшон куртки.

– Тебе не хватало, я добавил, нормально, – я совершенно не понимаю, что говорить.

– Нет, я бы принесла завтра, просто не взяла из дому. Сука, ты цепляешь меня, а потом превращаешь меня в нищенку.

Я ставлю корзину на землю. Хочу коснуться Каськи, но она отступает на шаг.

– Думаешь, что если Агата нам иной раз помогает, то за меня нужно платить?

– Я не хотел тебя обидеть, – бурчу я.

Она шмыгает носом, потому я вынимаю из кармана платок. Берет его, подумав, высмаркивается, комкает бумагу, прячет ее в карман, смотрит в небо и только потом надевает капюшон.

– Есть сигарета? – спрашивает.

Тот, что стоял за нами, выходит из магазина – усатый мужик в кепке, – из-за полной бутылками сумки гнется влево. Я подаю ей сигарету, сам тоже закуриваю. Они уже давно перестали казаться мне вкусными. Но теперь, естественно, я не могу перестать.

Мозг – глупый, он все время задумывается, что было бы, если бы. Ему хватит и мелочи. Хватит взглянуть на кого-нибудь – и голова сразу принимается прокручивать гипотетические варианты различных ситуаций и питается ими, словно порнушкой.

Например, что было бы, останься Дарья в живых, будь я все еще с ней, пойми, что она – девушка моей жизни, что я никогда не найду никого лучше, никого умнее, разумнее, красивее, хотя после поцелуев с Каролиной нижней части моего тела было бы непросто в такое поверить, – но представим себе. И что было бы, останься я с ней в Зыборке доныне, или же, как она того хотела, если бы мы поехали вместе учиться, наверняка в Ольштын, и там поселились в общаге, а потом сняли бы квартиру, а потом сделали ребенка и поженились, и я могу поспорить, что я бы наверняка пил все больше, может и торчал, и точно работал бы в колл-центре или менеджером по продажам в магазине с мобильниками, или работал бы на заправочной станции, наверняка бы мы так и остались в Ольштыне, или выехали бы на Острова, как и остальные; я работал бы на заводе, а она была бы официанткой, и мы бы снимали там какой-нибудь мерзкий, заплесневевший угол с тараканами в сортире и голыми проводами, и тоже сделали бы там ребенка, но тогда мы не были бы такими сломленными, как в Польше, потому что там за такое дают социал и какие-то приварки, а потому она могла бы сидеть в той заплесневевшей квартире и смотреть, как растет ее живот, а я бы и дальше вкалывал на мясокомбинате и ел бы булки с чипсами в перерывах, и ни с кем бы не разговаривал, и всех бы ненавидел, а может, через некоторое время возненавидел бы и ее, и у меня был бы единственный приятель, один-единственный, который хотел стать великим музыкантом и довольно неплохо играл на гитаре, и у него были бы длинные волосы, и он был бы из Радома, и наверняка бы его звали Бартек, но тут он вкалывал бы на заводе, и во вторую смену разносил бы листовки, и мы наверняка раз в неделю покупали бы десяток пива «ньюкасл браун», но в «Теско», и напивались бы на паркинге в машине перед магазином. И наверняка раз в год ездили бы в Польшу – или раз в полгода, но не на праздники, потому что на праздники билеты дороже всего, и проведывали бы моего отца, который все время говорил бы нам, что, мол, зачем же мы так мучаемся, мол, почему не вернемся в Зыборк, если тут наше место, и тут нам будет хорошо, зачем же мы так, если Дарье скоро рожать. И наверняка мы проведывали бы ее семью, и там сидела бы Каська, и к чему я, собственно, веду, и уже говорю: кем бы тогда она была для меня, другой была бы ее жизнь, останься Дарья жива, или же она все равно должна была бы сидеть рядом с ебанутой мамашей, и смотрела бы тогда на меня так, как смотрит теперь, стоя на кухне, мешая бигос и завидуя мне, и ненавидя изо всех сил, потому что она предпочла бы все, все, сука, все, предпочла бы в сто раз более заплесневевшую квартирку с проводами по стенам, и завод, и булки с чипсами, и малярийную погоду, которая превращает легкие в руину быстрее, чем сигареты, интересно, смотрела бы она тогда на меня так же, как смотрит теперь; сумел бы я себе представить, что Дарья могла умереть под за`мком, разрубить все наши жизни на кровавые половинки, и интересно, смог бы я тогда ей сказать:

– Могло быть куда хуже.

– Что? – спрашивает она, вообще не понимая, о чем я.

– Ничего, извини.

Мне хочется ударить себя по голове, наказать за то, что я словно старый, зависающий компьютер.

– Куда ты идешь? – спрашивает она.

– Подожду Гжеся. Отдам ему это и могу тебя проводить, если хочешь.

Думаю о том, люблю ли я ее; если да, то за что, а если нет, то почему всякий раз, когда хочу сказать ей «привет» – мне каждый раз приходится проглатывать эти слова и чувствовать, как они проваливаются в самый желудок.

Гжесь подъезжает к магазину, быстро, как обычно, въезжая на площадку у входа, на миг теряет контроль над рулем и резко, с писком покрышек, тормозит. Я подхожу к машине, открываю дверь, вбрасываю пакет внутрь.

– У тебя есть талон и тот список? Это нужно дописать, так Агата сказала, – говорю ему, показывая на покупки.

– Садись, – отвечает он, не глядя на меня.

– Ты должен был поехать сам.

– Но не еду сам, – рычит он. – Еду с тобой, садись.

– Так я побежала, – говорит Каська.

– Подвезем ее домой, – показываю я на Каську Гжесю.

– Сука, это не по дороге, – стонет он.

– Сука, на улице снегопад, – говорю я ему и киваю ей, чтобы она садилась.

Гжесь даже не смотрит на нее, снова въезжает на тротуар. Он напряжен, закаменел настолько, что у него наверняка все болит, словно мы вот-вот должны с чем-то столкнуться. Он сжимает зубы, словно вставился амфи. Я поворачиваюсь назад и хочу что-то сказать Каське, но та не обращает на нас внимания, смотрит в покрытое замерзшей грязью стекло и дышит в него сигаретным дымом.

– Ты была на мессе? – спрашивает ее Гжесь.

Я вижу в зеркальце заднего вида, как встречаются их взгляды. Каська кивает.

– А ты? – спрашивает она и подает мне окурок, объясняет: – Сзади не открывается окно.