Самые темные дороги - Лорет Энн Уайт

Оливия глубоко дышала, погрузившись в воспоминания. О Тори, крошечной новорожденной девочке. О том, какой мукой было грудное вскармливание после тех истязаний, которым она подверглась во время своего пленения. О том, как сначала она даже подавляла желание посмотреть на плод изнасилования, хотя и признавала своим младенца, плакавшего в колыбели. О том, как журналистка Мелоди Вандербильт пришла в больницу взять у нее интервью. О том, как Мелоди в конечном счете нашла выход для Оливии, спросив, могут ли они с мужем, полисменом Гейджем Бартоном, удочерить ребенка, к которому Оливия в то время не хотела прикасаться, несмотря на материнские чувства.

О том, как Мелоди погибла во время горной прогулки, а потом Гейдж отправился на охоту за Юджином, чтобы сделать мир более безопасным для Тори, потому что сам он был тяжело болен и чувствовал, что его дни сочтены. О том, как Гейдж вернул Тори в жизненную орбиту Оливии, чтобы она познакомилась со своей биологической матерью и имела семью после его кончины.

Оливия смотрела в заиндевевшее окно, пытаясь глубоко дышать под грузом воспоминаний. Эмоции. Боль. Горечь любви и того, что люди творили друг с другом во имя любви. Мелоди так и не написала газетную статью на основании того интервью. Зато она сочинила книгу, основанную на истории Оливии и Тори. И в рукописи этой книги были слова, которые теперь пришли на ум Оливии.

«Можете ли вы точно определить момент, когда ваша жизнь начинает идти встречным курсом к чьей-то другой жизни? Можете ли вы вернуться к тому моменту, когда эти жизни наконец пересеклись, а оттуда начали расходиться по расширяющейся спирали, но с этого момента остались навеки переплетенными, замкнутыми друг на друге?»

Она переключила внимание на Тори, которая потягивала горячее какао и старательно избегала смотреть на мать.

– Как прошло сегодня с доктором Миллер? – мягко спросила Оливия.

– Больше я к ней не приду.

Оливия потянулась за своим капучино и медленно отпила глоток, считая до двадцати.

– Почему?

– Мне не нужен мозгоправ.

– Потому что так говорит Рикки?

Тори покраснела и сердито зыркнула в сторону Оливии.

– Доктор Миллер спрашивает меня, что я думаю о своей бессоннице и о своих кошмарах, почему я ругаюсь с ребятами из новой школы, почему я побила ту девчонку в старой школе, что я чувствовала, когда потеряла Гейджа и Мелоди… – Ее голос пресекся, в темных глазах заблестели слезы. Она жестко провела ладонями по лицу, и щеки вспыхнули еще сильнее. – Если предполагается, что я должна найти собственные ответы, то зачем мне вообще ходить к доктору Миллер? Это глупо! – Тори резко отодвинула недоеденный пончик. – И откуда она вообще взяла, что у меня бывают кошмары?

«Полегче, Лив, – мысленно услышала Оливия голос Коула. – Делай маленькие шаги».

– Тори. – Она вздохнула, подалась вперед и понизила голос под мерное жужжание звуков и голосов в кафетерии: – Это я позвонила доктору Миллер и сказала ей.

У Тори отвисла челюсть. Ее глаза сверкнули мрачной враждебностью от такого предательства.

– Я очень беспокоилась и хотела поговорить об этом. Нам обеим это нужно.

Тори плотно сжала губы и прищурилась. Оливия почти слышала, как ее эмоциональный подъемный мост с лязгом поднялся и захлопнулся.

– Я слышала, как ты плачешь во сне. Я слышу это каждую ночь после того вечера, когда ты поздно вернулась домой вместе с Рикки. А потом я нашла в твоей комнате бутылку браги, которую готовил Ной.

– Ты рылась в моих вещах?

– Я пошла в твою комнату, чтобы забрать Эйса. Он спал возле твоей кровати, когда ты ушла в школу. Верхний ящик твоего стола был открыт, и я увидела там бутылку. Тут уж ничего нельзя было поделать, Тори.

Тори начала вставать, но Оливия накрыла ее руку своей и удержала на месте.

– Мне нужно, чтобы ты поговорила со мной, Тори. Я хочу иметь настоящие отношения, где можно все обсуждать честно и открыто, а не осуждать друг друга.

– Взрослые всегда так делают.

– Думаю, это опять слова Рикки, не так ли? – Оливия удержала ее взгляд. – Я могу и хочу помочь тебе, но ты должна доверять мне. Ты должна верить, что я люблю тебя, Тори.

– Почему? Почему тебе вообще есть дело до этого?

– Ты знаешь, почему. Ты – мой ребенок. Ты – моя дочь.

Тори замерла. Ее глаза наполнились слезами.

– В твоих жилах течет моя кровь. Мы связаны этими узами, и мы нужны друг другу. Ты нужна мне.

Тори отвернулась, сосредоточенно разглядывая что-то на холодной улице.

– Ты была в доме Ноя в тот день, когда случился пожар?

– Нет.

– Когда ты забрала брагу из его сарая?

– Я ее не брала.

– Тогда как ты ее получила?

Молчание.

– Посмотри на меня, Тори. Ты знаешь, что это серьезное дело. У кого ты добыла эту бутылку? У Рикки?

– Какой-то парень в школе дал ее ему.

– То есть продал?

– Не знаю.

– Ты уверена, что не была там, возле дома Ноя, когда случился пожар?

Тори уставилась на Оливию и помотала головой:

– Нет. Меня там не было. Я вообще никогда не ездила туда.

За ее спиной открылась дверь, и в кафетерий вошла женщина, принесшая с собой дуновение ледяного воздуха. Оливия подняла голову. Нет, она не знала эту женщину. Незнакомка была привлекательной, но неуклюже облаченной в слишком просторную для нее старую куртку и охотничью шапку, явно повидавшую немало капканов на своем веку. Однако ее брюки и сапоги выглядели нарядно и принадлежали горожанке. Когда дверь захлопнулась, их взгляды на мгновение встретились. Глаза незнакомки были цвета липового меда. Она направилась к стойке.

Оливия продолжала смотреть на нее с возрастающим любопытством. Другие посетители тоже заметили незнакомку и поворачивали головы в ее сторону. У Оливии появилось беспокойное ощущение, что эта женщина принесла с собой морозный ветер перемен.