Чужая воля - Джон Харт

В автобусе все утихло очень не скоро, что было вполне объяснимо. Охранники любят пустить в ход кулаки; заключенные любят бунтовать. Одного из охранников сбили с ног. Заработали дубинки – кровь по всему полу. Лишь один заключенный вышел сухим из воды – он всегда выходил сухим из воды. Частично по собственному выбору, частично по причине возраста. После семидесяти трех лет на этой грешной земле он был слишком уж дряхл и немощен, чтобы большинство зэков даже просто обращали на него внимание. Пятьдесят два года – вот сколько он уже отсидел за решеткой. Больше полувека за изнасилование и убийство двух сестер-близняшек аж в тысяча девятьсот двадцатом. Прикрыв глаза, он мог по-прежнему увидеть день, когда все это произошло: двух худеньких девчушек на красной грунтовой дороге, всю эту пустоту и вдруг растянувшееся как резина время, полевые цветочки, которые они заткнули себе за уши…

Но все это было в какие-то незапамятные времена.

Наблюдая за вспышкой насилия в автобусе, старый зэк держался спиной к окну, проигрывая в голове расстановку сил. Четверо охранников и водила. Семнадцать заключенных. Те были в кандалах, но кандалы тоже могут служить оружием. А вот и свидетельство тому: Джастин Янгблад, тюремный охранник сорока лет от роду. Трое сидельцев завалили его на пол, цепь у него между челюстей, трещат зубы, и он истошно визжит.

«Шестьдесят к сорока, цирики», – подумал старый зэк.

Но теперь автобус ровно шел по дороге – водитель успел опомниться и уже прижимал к губам микрофон рации, выкликая так, чтобы все его слышали: «Двадцать третье шоссе! В шести милях к востоку от съезда с автострады! Немедленно высылайте подмогу!»

Водителя уберегла проволочная сетка. Глухая, из салона не пробраться, даже если отобрать у охранников ключи.

«Восемьдесят к двадцати, тогда».

Он слышал это, словно видел собственными глазами. Удары по ногам – в надкостницу, в коленные чашечки. В лицо.

Вот для чего существуют дубинки.

Когда последний из его сотоварищей был избит в кровавую кашу, старый зэк опять оглянулся на машину, но уже не увидел ее. Хотя он отлично помнил каждое лицо и каждый жест. Если б дожил до ста лет, то все равно легко узнал бы и девиц, и мужчин. Так уж он был устроен – никогда не забывал ни лиц, ни обид, ни причин для гнева. То, как она демонстрировала себя, дразнясь… Он будет мечтать об этой брюнетке столько лет, сколько ему осталось. Купаться в темных фантазиях. Фантазиях, полных жестокости и насилия.

Но реально важен был водитель той машины, и старый зэк представил его себе таким, каким тот был в заключительные секунды: пот и мертвенно-бледная кожа, вцепившиеся в руль пальцы, заторможенные движения… Он ведь сидел в Лейнсворте, припомнил старик, а там сейчас находился один заключенный, готовый дорого заплатить за точное описание того, что только что произошло. Ему захочется вызнать все до мельчайших подробностей. «Какое было освещение? Расскажи мне про дорогу, про ветер, про траву на обочине…» Он станет расспрашивать про девушек и про того паренька помоложе, но лишь как об отражениях водителя. Старый зэк способен все это ему предоставить: во что они были одеты, как каждый из них себя вел, цвет волос, оттенок кожи, размеры лифчиков у девиц… Тот, что помоложе, был практически совсем еще мальчишка, но тому заключенному в Лейнсворте понадобятся все подробности и про него. Хотя под конец все обязательно сведется опять к водителю. «Как он тебе показался? Как он выглядел?» Перед тем как закончить, они поговорят о машине. И вот тут-то разговор станет более предметным, а старый зэк разыграет свой главный козырь. Немного покочевряжится для виду, чтобы набить цену, вытребовать еще денег и особых одолжений, но в итоге все это выложит. Буквы и цифры тоже легко всплыли в памяти.

XRQ-741.

Такой был номерной знак на этом «Мустанге».